Едва Леопольд, Фуггер и их спутники скрылись за лесочком к западу от Кракова, Иван Васильевич повернулся к Никите и Висковатому:

— Надумали, как свою оплошность исправлять станете?

— Надумали, Государь! — склонил голову Никита.

— Велишь подать? — склонил Иван Михайлович.

Воротынский кланяться не стал — на момент, когда принималось решение прирезать больше землицы, чем Русь способна бескровно переварить, он еще к обсуждению таких сложных материй допущен не был. Теперь это помогает ему держать в меру снисходительную рожу — типа «ястребы» да жадины обгадились, а он убрать помогает.

— Давай, — махнул рукой Иван Васильевич.

Уровень комфорта в подаренной мной телеге позволил Государю за время возвращения в Вавель ознакомиться с содержимым плана и поставить под него печать с росписью, велев начинать приготовления. Ответственные разбежались поднимать суету, а я воспользовался моментом:

— Отпусти в Мытищи, Государь.

Иван Васильевич скривился:

— Опять сбежать хочешь?

— Хочу, — спокойно признался я. — Мне в земли киевские ныне идти все одно, что огнем своим пожар тушить.

— Не пойдешь — скажут, что убоялся, — заметил Государь.

— Или что важен слишком, поэтому решил время не тратить, а своего ручного Царя отправить, — пожал я плечами. — Ты меня сам учил, Государь — люди любую чушь себе сами придумают, да цепляться за нее до последнего мига станут. Окажи милость, — поклонился. — Отпусти в Мытищи.

— От Мытищ до Данилы да Ваньки моего недалече, — прищурился Государь.

— К обоим съезжу, — улыбнулся я. — Даниле расскажу, как мы Жигмонда били, а Ивану Ивановичу подарками поклонюсь. А за ним — и Федору Ивановичу.

Федор мне больше старшего брата нравится, потому что очень любит читать и осмысливать. Настолько, что на лошади с саблей рассекать учится спустя рукава.

— А опосля? — поинтересовался Иван Васильевич.

— А опосля — по конке своей домой, с детками нянчиться да глядеть, чего там мой люд ученый без меня напридумывать успел, — развел я руками. — Мне, если на чистоту, бунты и смуты на Руси меньше всего нужны, потому что власти и влияния у меня больше не станет, а вложения мои и компаньонов моих пламенем полыхнут — мы в долгую их планировали, с окупаемостью в полтора-два десятка лет.

Преувеличиваю, но только ради наглядности. Царь помолчал, пожевал губами и взял себе время на подумать:

— Ступай теперь, думать стану.

Поклонившись, я в прекрасном расположении духа направился в свои апартаменты, командовать сборами. Государь решение уже принял, осталось утрясти его в голове. Смута и потенциальные интриги — предлог, мы оба это знаем. Иван Васильевич чисто по-человечески давно и надежно ко мне прикипел, вот и возит за собой всюду. Скучать будет, и я по нему буду скучать — сложный у него характер, но с такой исполинской ношей на плечах иного и быть не может — сожрут и не подавятся. Себе же на горе сожрут, потому что вместо стратегического мышления у них тестостерон и желание хапнуть побольше здесь и сейчас.

Но мне-то с этого что? Я домой еду! К жене! К деткам! К любимым проектам! Путь будет долгим, но покажется не таким — особенность любого возвращения домой. Стоп, а где Ураз?

— Гриш, найди пасынка моего.

— Пригласить, Гелий Далматович?

— Пригласить, да.

Пока искали и звали пасынка, я успел подписать и пропечатать заранее приготовленный пакет указов. Первый и важнейший — половина моих людей под командованием Дмитрия пойдет давить бунт вместе со всеми. Другие указы — сопутствующие и обеспечивающие, в основном бухгалтерия: контингенту нужно чем-то питаться и чем-то стрелять.

Вошедший в кабинет Ураз мне не понравился: рукава кафтана испачканы, с сапог на чистый ковер стекает грязь, щеки пасынка — красные, а сам он пошатывается и распространяет спиртовые миазмы.

— Да вы, батенька, нарезались, — не удержался я от классики.

— За победу над… Ик!.. Врагами Государя пили, — поделился он.

Грешно, но хотя бы не в пост. Ругать не буду, смысла нет.

— Поехали домой, — предложил я.

— Какой дом, когда… Ик!.. Неспокойно на Руси Святой? — удивился Ураз.

— Битв славных не будет, — предупредил я. — Будет медленная и грязная беготня по лесам со стрельбой в голожопых нищих крестьян. Много ли в этом доблести?

Ураз икнул, его глаза округлились и, схватившись за живот, он оросил ковер содержимым желудка.

— К лучшему, — не расстроился я. — Гришка, барчука умыть, заставить выпить хотя бы ковш воды и спать уложить.

— Я к своим пойду! — пробурчал Ураз, вытирая рот рукавом — К воинам! Я, как ты, в мыслильне портки просиживать, не хочу!

— Иди, — махнул я на него рукой.

А что мне, в веревках его домой везти? Вырос мальчик, «своих» нашел, а я в его глазах — кто-то вроде дьяка получаюсь. Недалек от истины, но взгляд на нее у нас разный — я вижу в этом доблесть, а он — серость.

Ураз ушел, запнувшись о порог, а я подхватил папочку и вышел в другую дверь — в опочивальню.

— Ковер-то стирать, Гелий Далматович? — спросил Гришка.

Не наш.

— Стирать, — решил я.

А то некрасиво получится — пришли русские в славный Вавель, нагадили да ушли.

Заодно отдав помощнику пакет указов, я самолично сковырнул сапоги и лег на кровать. Дернув веревочку, спрятался от мира за балдахином. Прекрасная метафора, кстати — будучи источником ресурса, я давно оброс системой его распределения. Эта же система отгораживает меня от реальности. Приходится много лезть в самые низы документооборота, потому что плохие новости без попытки их «правильно» оформить мне приносить люди так и не научились.

Прикрыв глаза, я улегся поудобнее. Вздремну пару часиков, а там и к Государю пора, прощаться.

* * *

Мне не нужны грамотки, чтобы лучшие люди города начали шевелиться задолго до моего появления. Брат Царя по крови, о правую руку сижу, сам богат несметно и аурой подавляющего могущества окружен — хожу, где хочу, делаю почти все, что вздумается, а управы на меня окромя Ивана Васильевича во всем мире нет.

Городу Люблину, первой моей остановке на пути домой, бояться, впрочем, было нечего — не успели еще стихнуть шаги русского войска, не успело как следует устроиться и начать воровать новое начальство. Страшно — и место новое, и возвращения Ивана Васильевича этим маршрутом ждали.

Жизнь в городе и окрестностях бурлила так, что я пребывал в отличном настроении, любуясь этим с дозорной башни западных ворот. Оставшиеся, вернувшиеся и новые жители за минувший остаток весны и начало лета успели обжить дома, наклепать телег с инструментом и даже успешно справиться с поздней посевной — грех не справиться, когда одной лишь землей и жив.

Ведущие в город дороги ныне заполнены телегами, а каждый свободный кусочек придорожного пространства — скотом. Тысячи коров, быков, коз, баранов, лошадей. Это — основной товар Люблинской ярмарки, которая началась пару дней назад и продлится еще седмицу. Призвана напомнить всему региону, что Государь торговлишку нисколько не душит, а напротив — мыта взымает меньше, чем жадная шляхта.

Юг Руси ныне парализован бунтом, но плох тот купец, кто не сможет караван от Черного или Балтийского моря до сюда провести не сможет. Прибывшие с севера — в большинстве, но и грузы южных специй, персидских ковров, китайских изделий и прочих Черноморских даров в изрядном количестве. И огромное количество венгерских товаров — в коренные владения Жигмонда мы не ходили, поэтому транзит через них осуществляется спокойно.

— Ляпота, — оценил я виды и убрал подзорную трубу, повернувшись к главному городскому воеводе. — Приятно видеть, что порядок поддерживается даже при таком скоплении людей.

«Профильный» комплимент Евгению Антоновичу понравился, и он поклонился, попытавшись спрятать улыбку за скромностью:

— Спасибо на добром слове, Гелий Далматович. За тем Государем и поставлены, порядок держать.

Я повернулся к городскому голове. Согласно актуальным административным правилам, городской голова — должность выборная, с пятилетним сроком. Стоящий передо мной Семен Федорович, «сын боярский», не выбран, а временно назначен свыше — на те же пять лет, потребные для приведения жизни в Люблине к общерусскому знаменателю.

— Ярмарка пользуется успехом. Отрадно видеть, как оживают новые территории Святой Руси.

— Сердце радуется, Гелий Далматович, — согласился со мной Семен.

— Идем, пройдемся по рядам торговым, посмотрим-послушаем, чем люд живет, — направился я к лестнице из башни.

Спустившись по лестнице и выбравшись на солнышко, мы оказались среди телег и людей.

— Тридцать голов, — пересчитал дьяк коров рыжебородого купца, вписал число в шаблон грамотки (типографская работа!) и отдал купцу. — Мыто вон там уплатить, — указал на следующий стол. — Следующий!

Запахи вокруг стояли малоприятные — пот, навоз, пыль, пот, но мой нос все равно ловил их с удовольствием, ибо там, где такой концентрат запахов собирается, там и жизнь идет как положено.

Мы прошли чуть дальше, и я не постеснялся сунуть нос в наполовину заполненные монетами разных стран сундуки — мыто собирается, и по мере надобности отсылается под охраной в ратушу. Документы смотреть не хочу — долго, скучно и без толку, потому что от выкорчевывания мелких взяточников на местах система не оздоровится — карать нужно с размахом, вот тогда страх хоть как-то удерживать будет.

У коновязи одетый в потертые домотканые одежды крестьянин рассматривал зубы каурой лошадки. Смотрит так, словно от этого зависит его жизнь, и конкретно здесь так оно и есть — для какой-то части посетителей ярмарки успешный торг приравнивается к пережитой зиме. Личный престиж я всегда не прочь поднять, поэтому следующие за мной помощники одаривают монетками рублевого номинала всех встречных. Достался рублик и крестьянину, и я уверен, что всех, кто впредь захочет рассказать ему об «Антихристе», он будет посылать подальше — активно или тихонько, про себя, в зависимости от ситуации.

Торговля скотом занимает окраины города и его окрестности. Вглубь такое количество пускать нельзя — банально не влезут, потому что Люблин застроен по-средневековому, то бишь с узкими, извилистыми улочками и хрен пойми как натыканными вдоль них домами и дворами. Те из последних, кто может именовать себя «ремесленными», нынче гребут деньги обеими руками. Вон кузня, около нее пяток требующих починки телег. Такая же картина около всех кузниц города и округи.

Среди звона молотов слышались звуки торга на всех диалектах русско-польской речи с вкраплениями латыни и древнегреческого.

— Тут работы-то…

— Не нравится — иди к другому!

— Вот здесь отломилось, сколько за работу возьмешь?

— Гелий Далма-а-то-ви-и-ич!!! — раздалось откуда-то справа.

Дружина напряглась и плотнее сомкнула ряды. Посмотрев на пробирающегося сквозь толпу и продолжающего взывать ко мне пожилого мужика с пышной, красиво убранной бородой, я узнал и улыбнулся:

— Здравствуй, Матвей!

Дружина расступилась, и купец с поклоном подошел к нам.

— Знакомься, Семен Федорович. Сей — купец Матвей, очень давний мой знакомец. Едва попав на Русь, я у Матвея и его сыновей бумагу да шкуры волчьи на зиму покупал. Добро сторговались тогда, по совести.

— Таким гостям в славном городе Люблине мы рады всегда, — изобразил городской голова дружелюбие.

— Судя по тому, каким тебя пред собою вижу, дело твое живет, — заметил я.

— Милостью Государевой, — поклонился Матвей.

— Пройдись с нами, Матвей, расскажи где и чего видел, — пригласил я.

Купец обернулся и с тоской посмотрел на стоящие у кузнечного двора телеги.

— Поломались? — догадался я. — Петька! — позвал помощника. — Телеги купца Матвея к моим обозникам переправить, пущай починят.

— Спасибо тебе, Гелий Далматович, — поклонился Матвей.

Мы пошли дальше, и купец принялся за дело:

— Когда по Руси клич прошел, что пути через Каспий и море Черное ныне открыты, я распродал все, что было, сына старшего на делах оставил, да по Каспию к персам поплыл. Обернулся с прибытком, но малым — интересно в землях персидских оказалось, поэтому товары я прямо в Астрахани продал, а сам поплыл обратно. В этот раз надолго задержался — ходил по улицам, язык их невнятный учил, да торговался умелее, чем в прошлый раз, ибо цены знал по обе стороны Каспия. Обернувшись, в Астрахань товар не повез, а на струги погрузил да вверх по Волге пошел. По всем городам волжским ныне персидские товары ходят, посему со стругов перегрузил добро на телеги, и на них в Рязань привез. Вот там, на ярмарке, распродался так, что ранее никогда в жизни таких деньжищ в руках не держал.

От дворов кузнечных мы тем времени дошли до гончарных. Гончары тоже не в обиде — горшки, миски и прочая утварь расходятся молниеносно, для личного использования или перепродажи в других местах. У кожевенников и вовсе праздник — человечество до одного из основных материалов жадно до неприличия, и кожи на прилавки частенько попадают недосушенными и воняющими аммиаком. Плевать — в пути высохнут, загружай!

— Но то давно было, а ныне на товарах заморских так хорошо не заработать, — вздохнул Матвей. — Времена были такие, что капиталы в воздухе висели, только руку протяни.

— В начале нового дела выгоды больше, но и опасностей немало, — кивнул я.

— Ох, немало! — согласился купец. — Одних только моих знакомцев без следа не менее десятка сгинуло, и это я больших считаю. Иные и упоминания не стоят, храни их душу, Господи.

Перекрестились, и я спросил:

— С малым прибытком ныне торгуешь, стало быть?

— Менее и свет не видывал, Гелий Далматович, — изобразил скорбь Матвей. — Спасибо за милость твою великую — за телеги платить не придется, хоть что-то в мошне домой привезу.

Я рассмеялся и повернулся к городскому голове:

— Какого купца не спроси, каждый вот-вот по миру пойдет, но отчего-то продолжает добро туда-сюда многие лета возить.

Семен засмеялся вместе со мной, и я повернулся к довольному нашей реакцией Матвею:

— Ежели до послезавтра здесь задержишься, в ратушу приходи, к девяти, квасу с пряником отведаем.

С видным купечеством завтракать буду, авось и найдет там Матвей возможность для роста.

— Спасибо за милость твою великую, Гелий Далматович, — поклонился он. — Непременно приду.

Я махнул Матвею рукой, и он нас покинул. К этому моменту мы оказались возле пекарни. Почти небывалое для этих веков препятствие — очередь перед входом — мы миновали благодаря рангу. Немного поговорив с хозяином — коренной Люблинец, пекаренку еще дед построил — я выкупил все, что нашлось, и через своих раздал неслучившимся покупателям. Разломив пополам булку, я увидел, что из-за спешки ее не дожарили, и скормил Семену Федоровичу — городской голова угощение принял с поклоном и пышной благодарностью, отчего мне стало немного стыдно. Ничего, ужин с лучшими людьми города готовят мои повара — вот за них краснеть не придется.

Дальше — торговые ряды. Сердце ярмарки. Концентрация запахов и звуков такая, что голова кружиться начинает. Разнообразие товаров и людей достигло пика — от совсем бледных поморов до почти черных выходцев с Оттоманщины. Отдельные ряды для венгров заставили подумать о том, что на войну Жигмонда с Русью его торговцы клали огромные бутыли с неплохим венгерским винишком. Прикуплю пяток бочонков, пожалуй, для гостей малой важности.

Чем дороже товары появлялись вокруг нас, тем меньше становилось зевак и тем тише велись разговоры там, где покупалось даже не содержимое прилавков, а то, что на них не выгружалось. Хватало, впрочем, и классических для любых времен и земель воззваний.

— Ковер! Красавицы плели! Купи ковер, многоуважаемый господин! — на приличной латыни призвал смуглый, с аккуратной острой бородкой мужик в тюбетейке.

Заметив мой взгляд, поспешно добавил:

— Такому уважаемому человеку дешевле отдам!

С улыбкой махнув Гришке — купи — я направился дальше, к площади, откуда играла музыка. Посмотрим, что могут предложить местные скоморохи.