— Совсем дурные? — опешил я от свежих новостей.

Ну как «свежих»? С месячишко задержка.

— Не знаю, Гелий Далматович, — воздержался от выводов Дмитрий. — Чего слыхал, то и передал.

— Спасибо. Ступай, — отпустил я дружинника.

Хорошо быть воином, если от рисков для жизни и здоровья абстрагироваться — приказ выполнил да гуляй себе без нужды ломать башку над большими проблемами. Стоп, а разве это моя проблема? Разве я не предупреждал? Надо идти к Царю, но не с предложениями — их я уже давно изложил.

В дверь кабинета моих апартаментов в Вавеле постучали. Я улыбнулся — ожидаемо — и кивнул стоящему у двери Гришке открывать. В проем вошел Висковатый. Тоже ожидаемо.

— Доброе утро, Иван Михайлович, — поздоровался с ним я. — Рад тебе.

— Здравствуй, Гелий Далматович, — поздоровался он в ответ и уселся в начало ножки буквы «т». — Рад тебе и я, да только утро не шибко доброе. Слыхал?

— О чем? — притворился я.

— Ты-то, и не знаешь? — удивился Висковатый.

— Может знаю, да не то совсем, — развел я руками.

Иван Михайлович помолчал, думая о том, стоит ли говорить прямо, и решился частично:

— Недобрые вести с земли киевской пришли. Слыхал?

— Решил новостей с тех краев не слушать, — ответил я полуправдой. — Сам понимаешь — приятного мало, когда бесы полоумные нечистым кличут. Прости их, Господи, ибо не ведают.

Мы перекрестились на Красный угол, и Висковатый выложил следующую карту:

— Не о том вести, Гелий Далматович, — подумав, добавил. — Не токмо о том.

— А о чем? — подвинулся я поближе.

Повздыхав пару минут, Висковатый зажмурился и ответил:

— Земля киевская взбунтовалась. Говорят — Государя Антихрист заколдовал, и не Слово Божие нести заставил, но многие ереси.

— Медленно вести по миру шагают, — вздохнул я. — Бунтовать-то, очевидно, собирались в честь победы Жигмонда, а Государь раз — и победил.

— А бунт уже идет, — покивал Висковатый. — Не распустишь. Придется Государю походом на Киев идти, усмирять.

— Государь, полагаю, покуда не знает? — спросил я.

— Покуда не знает, — подтвердил Иван Михайлович. — Покумекать нужно — Государь ныне с Леопольдом и прочими говорит. Не надо бы им знать о том, что неспокойно на Руси Святой.

— Не надо бы, — согласился я.

Зачем переговорную позицию ослаблять?

В дверь постучали. Висковатый напрягся, а я, скрыв улыбку — ожидаемо! — махнул Гришке.

— Здравствуй, Гелий Далматович. Здравствуй и ты, Иван Михайлович, — поприветствовал нас Захарьин.

— Здравствуй, Никита Романович, — ответил я. — Рад тебе.

— Здравствуй, Никита Романович, — эхом вторил Висковатый. — Рад тебе и я.

Никита сел напротив Ивана Михайловича.

— Гриша, собери нам пирожков разных да попить, — велел я.

Помощник ушел, а Захарьин решил начать издалека:

— Такой денёк дивный, а вы в мыслильне сидите.

— Так нам видно и слышно, — с улыбкой указал я на открытое окно за своей спиной.

День и вправду погожий.

— Много ли видали да слыхали? — заинтересовался Никита.

— Ох, много, — вздохнул я. — Ты, думаю, тоже немало.

— Ох, немало, — вздохнул Никита. — Да не все внимания Государя требует.

Я посмотрел на Висковатого, и он вступил в беседу:

— Шибко Государь занят нынче. Договор не абы с кем заключает, а с главным врагом своим. Ставки такие, что не нам, сирым, в переговорный процесс лезть.

Никита оживился:

— Також думаю, Иван Михайлович. А ты, Гелий Далматович?

— Обождать нужно, — кивнул я. — Когда вокруг Государя лишних ушей не будет.

— И подойти пошептаться нельзя, — добавил Висковатый. — Немцы недоброе почуют.

В дверь постучали. И это тоже ожидаемо. За неимением Гришки пришлось отдать команду голосом «внешнему» слуге, и к нам присоединился протопоп Сильвестр. Лицо — краше в гроб кладут.

— Здравствуй, батюшка. Садись к нам, расскажи — что тебя гложет? — предложил я.

Перекрестившись на Красный угол, Сильвестр сел рядом с Висковатым и без обидняков выложил:

— Земли киевские в смуте. Трехперстые да католики смуту сеют, — губы батюшки затряслись. — Леонтия до смерти замучили, псы бешеные! — его руки сжались в кулаки. — Он к людям вышел, словом ласковым вразумить, а они его прямо на паперти до смерти забили!

Ничего себе! О смерти Митрополита Леонтия мне не сказывали. Судя по лицам Висковатого и Никиты — им тоже.

— Храни душу мученика, Господи, — перекрестился я.

За мной перекрестились остальные.

— Ох и разгневается Государь, — вздохнул Никита. — И на Киевлян клятых, и на того, кто весть недобрую принес. Гелий Далматович, тебе такую важную весть вровень нести — иного Государь и зашибить может.

— Убитого черниговского воеводу Государь шибко любил, — кивнул я.

А я любил тамошних дьяков — сложную работу делали мужики, а теперь их бунтовщики по деревьям развешивают.

— Ежели Киев не усмирить, другие взбунтуются, — заметил Висковатый. — А нам еще и шляхту по лесам не один год давить.

— А я говорил, что так будет, — не без злорадства напомнил я.

Радуюсь не тому, что люди умирают, прости-Господи, а выражению вот этих, до хрипа со мной споривших рож.

— Не зубоскаль, Гелий Далматович, — укорил Сильвестр. — Общая беда сие.

— Общая, — признал я. — Сам знаешь — за Русь всей душою радею. Оттого и зубоскалю — злоба в груди жгучая. Не на Киев, а на вас троих и иных.

— Не Государя ли в «иные» записал, Гелий Далматович? — скучным тоном поинтересовался Никита.

— Государь не «иные», а Помазанник Божий, — парировал я. — Когда с одной стороны в уши успокаивающую чушь десятки людей шепчут, а в другое — один Грек с речами зело неприятными, решение очевидно.

Ну хороший Царь, просто от дубоумных бояр зависит.

— Завидую Курбскому, — признался Никита. — В татар постреливай, остроги ставь, да пушнину продавай.

— Я бы и сам ушел, — поддакнул я.

— Нужно решить, кто расскажет Государю, — предложил Сильвестр. — Я — о мученике, — посмотрел на меня. — Леонтии и иных за Веру пострадавших скажу, а кто скажет об ином?

— Сверим вести, друзья, — предложил я. — Мне сказывали, что смуту наводят трое. Первый — князь Семен Острожский, шляхтич с южных границ Речи Посполитой. Вместо того, чтобы примкнуть к Жигмонду, князь решил сыграть по-крупному, и договорился со вторым разбойником — казачьим атаманом Грицко Лисом. Вместе они убедили многих видных людей города, а за ереси ответ несет третий видный смутьян — архимандрит Иоасаф.

Следующим поделился Висковатый:

— Чернигов аки деяние рук нечистых второй раз сожгли. От Киева до Галича гарнизоны Государю верные перебили, далее грабить кого придется да деревни жечь пошли. На север покуда не суются — боятся Полоцка да Смоленска. Воеводы тамошние пишут — силы бунтовщики собрали великие, без войска Государева супротив них выступать без толку.

— Когда кормовая база к югу и западу от Киева кончится, пойдут на Смоленск, — заметил я.

— Я б на их месте к югу пошел, — предположил Никита. — Рыхлая землица там, крепостицы только-только народились. По Днестру да Днепру до самого моря пройти можно.

— А Приморье богато живет, — признал я его правоту.

— Не будем уходить в сторону, друзья, — влез Висковатый. — Что сказывали тебе, Никита Романович?

— Нечего добавить, Иван Михайлович.

— Батюшка, поделитесь с нами тем, что знает Церковь? — спросил я Сильвестра.

— Скорбь о Левонтии была столь велика, что братия более ничего не успела передать, — мрачно ответил он.

— Если пойду я, я скажу все прямо и как есть, — откинулся я в кресле. — А на кого гнев свой направить Государь сам решит.

В гробу такой плюс видал, но он есть — Иван Васильевич теперь ко мне прислушиваться станет чаще, чем к средневековым дуболомам.

— По твоему приказу сношения с Киевом, Иван Михайлович, — заметил Никита.

— Отчего же? — беззаботно улыбнулся Висковатый. — Мой приказ сношениями с иноземными державами занимается. Бунт, ежели рассудить, более твоя забота, ибо грозит опасностью Государю.

— Идемте вместе, — предложил я.

— Идемте, — с облегчением согласился Никита.

— Идемте, — кивнул Висковатый.

— Но сначала подкрепимся, — махнул я заглянувшему Гришке, и в кабинет потянулись слуги.

Авось от поколачивания уворачиваться горе-советникам сложнее будет!

* * *

Пережив наполненные Высочайшим гневом полтора часа, мы вернулись в мой кабинет. Если абстрагироваться от Киева, я был доволен: получили дуболомы. Не по заслугам — за них, если честно, даже опалы мало будет — но хотя бы по горбам и рожам. Получили, а значит можно проявить немного христианского прощения.

Ради Никиты Романовича я расщедрился на кусочек льда с моего личного ледника. Его завернули в шелковую тряпицу, и начальник Государевой охраны приложил компресс к украшенной синяком скуле. Лицо его при этом было довольным — легко отделался, всего один сильный удар посохом пропустил.

Иван Михайлович, в силу возраста, уворачиваться умел хуже, поэтому напропускал по спине и ребрам, но по голове главу своего Посольского приказа Иван Васильевич старался не бить — ценная все же, а в такой острый момент вполне толкового кадра менять на первого попавшегося себе во вред. От этого у Висковатого тоже на лице улыбка.

Сильвестр, в силу должности личного Государева духовника, и вовсе побоев избежал, но лицо его полно горя — утрачена должность, потому что нашептывания Церкви о необходимости установления истинной Веры как можно быстрее и на как можно большей территории роль сыграли едва ли не ключевую. Придется Протопопу на почетную пенсию уходить, а Церкви — работать с другим проводником интересов.

Киевские земли пылают, но в Вавеле спокойно, как никогда — Иван Васильевич, дав волю гневу, крепко-накрепко наказал делать вид, что все в порядке. За пару дней хуже не станет, а договор со Священной Римской Империей заключить успеем.

— Не горюнься, батюшка, — посочувствовал Сильвестру Никита. — Сейчас бумагу с немцами Государь подпишет, да гнев свой смирит — сам тебя обратно словом ласковым и позовет.

— А я возьму — и откажу! — заявил Сильвестр, гордо подняв подбородок. — С малых лет Государя Слову Божьему учил, утешал да наставлял, ночами не спал — молился, а он меня в шею аки пса безродного! — в голосе Протопопа послышались слезы, его осанка поникла. — Что Его Святейшество скажет? Так и скажет — подвел скромный слуга Божий Сильвестр всю Церковь Православную.

— Велика Церковь наша, батюшка, а ты — мал, — заметил я. — Тщеславие в словах твоих слышу.

— Не тебе судить меня, Гелий Далматович! — насупился на меня Протопоп. — Со злорадством да надмением ныне от Государя выходил, гордыню свою лелея! А до того Никиту с Иваном Государь поколачивал, а ты — стоял да посмеивался!

— Я бы Государю помог, да не велел он, — развел я руками.

На лице Никиты мелькнула солидарность с Сильвестром, но он вовремя вспомнил о том, что Протопоп теперь в опале, и принял мою сторону:

— На Гелия напраслины не возводи, батюшка — он в своем праве.

Висковатый дипломатично промолчал, но Сильвестру этого хватило. Поднявшись со стула, он перекрестился на Красный угол:

— Прости, Господи, грехи мои, — поклонился туда же и, не попрощавшись, ушел.

— Крепко обиделся, — вздохнул ему вслед Висковатый. — Не серчай на него, Гелий Далматович.

— А я что, каменный? — спросил я. — Нянчусь с вами, аки с детками неразумными — вы обижаетесь, бегаете, сабельками трясете, а я — смотри да не обижайся. И не обижаюсь — вы же людишек за скот почитаете. Ну сгинет сотня душонок, ну так и чего? Нам главное славу воинскую взращивать.

— В не те уши слова твои направлены, — заметил Висковатый.

— Отчасти, — фыркнул я. — Прости, Никита, — протянул руку Захарьину.

— И ты меня прости, Гелий, — протянул он в ответ. — За тобой правда оказалась.

— Единодушие восстановлено, — заключил Висковатый. — Теперь нам должно выработать план, коий будет представлен Государю в миг, когда нас покинет Леопольд.

До боли хотелось послать их вырабатывать самостоятельно, но ничего не делать я себе позволить не могу.

— Начну с объявления награды за головы всей троицы. Полагаю, голову атамана привезут довольно скоро.

— Лисица — поганый, а все ж подданный Государя. Присягу, пёс лживый, нарушил, но за сие карать Государь единый может, — напомнил Висковатый.

— Так мы план для подачи ему и составляем, — напомнил я в ответ.

Никита гоготнул, а Иван Михайлович устало потер глаза:

— Тяжелые дни ныне.

— Тяжелые, но иным тяжелее, — заметил я. — Второе — могу подключить своих наемников, они далеко уйти не успели, но пока доберутся, пока по пути земли разграбят…

— Ну их с Руси долой, — согласился Никита. — Надо воевод звать — без них окромя наград да предписаний пустых ничего не удумаем.

— А они чего надумают? — спросил Висковатый. — Как по реке спуститься да картечью угостить? Ну их до времени — чем больше людей знают о беде, тем сейчас хуже.

— Полное прощение простому люду, — предложил я.

Висковатый взял из моего органайзера бумагу с пером и принялся записывать:

— Награда, прощение…

— Католиков да попов буйных на кол, — предложил Никита.

— С Руси долой, пущай у Фердинанда на шее сидят, — смягчил я.

Не хватало мне еще тысячи-другой «сакральных жертв».

— На кол, або с Руси гнать, — записал Висковатый оба варианта.

— Послабления в податях забирать несвоевременно, но надо бы, — вздохнул я. — За слабость приняли, укусили руку кормящую.

— О сем опосля подумать можно, — не стал записывать Висковатый.

— Награды да прощения — хорошо, ибо отделяет головы от рук, — заметил Никита. — Да было бы не худо за живых более заплатить.

— Для показательного суда, — согласился Висковатый и внес поправку.

В дверь постучали.

— Входи, — отозвался я.

В кабинет застенчиво заглянул один из дьяков Висковатого. Заранее поморщившись, Иван Михайлович спросил:

— Чего там?

— Посольство персидское в Каракуле застряло.

— Что значит «застряло»? — нахмурился Висковатый.

— Бунтовщики реки к северу держат.

— Вся торговля встала! — раздраженно откинулся я в кресле.

Половина торговых кораблей на Каспии — моя. Мой кошелек не оскудеет, а вот часть партнеров со всех берегов по миру пойдет.

— Пес с ней, с торговлей — а ну как надумают персы Русь потеснить? — схватился за голову Иван Михайлович. — Увидят — нет порядка, а нам сначала смутьянов дави, затем — персов!

Проблемами Оттоманской Империи персы воспользовались отлично, прирезав себе Багдад и кусочек Черного моря. Пока мы тут бодались и продолжим бодаться за Римское и Киевское наследия, юг был, есть и останется предоставлен по большей части самому себе — население маленькое, гарнизоны скудные, и на зуб нас пока не пробуют только благодаря личной воинской славе Государя — нет дураков ради куска степи с мощнейшим игроком региона бодаться.

— Не полезут, — предположил Никита. — Особенно теперь, когда о разгроме Жигмонда узнают. Не проигрывает в бою Государь. Да и с остатками осман грызутся много лет, счет кровавый такой скопили, что еще не на одну годину хватит.

Само посольство — второе с момента того славного похода до Цареграда. Смена прежним послам прибыла, и так неприятно встряла. А торговля с персами у нас славная, главный партнер на том направлении.

— Ступай, — прогнал дьяка Висковатый. — Остатется уповать на соблюдение персами договора.

Давно заключен, как положено — «вечный мир на двадцать лет».

— Что там дальше, Никита? Легкие карательные отряды? — вернул я к главному.

— То к воеводам нужно, — отмахнулся он.

— Надо Воротынского звать, Иван Михайлович, иначе мы здесь не план, а филькину грамоту составим, — заметил я.

— Решили же уже, — поморщился нелюбящий вояк дипломат.

— Перерешим, — пожал плечами Никита. — Два супротив одного, Иван Михайлович.

— Зовите, — смирился Висковатый.

Никита отправил человека за воеводой, а я, Гришку, за ужином — солнышко уже почти коснулась своей кромкой лесов за Краковом.