Первые вести о действиях моих наемников добрались до нас в Люблине, в котором еретиков не нашлось, а потому никто не испортил праздник в честь присоединения города к Святой Руси. Долго письма добирались, зато сразу пакетом. Изучив, я собрал компиляцию цитат из писем командира и пошел с ней в городскую ратушу, поделиться с Иваном Васильевичем, Висковатым и воеводами.

За окном догорали остатки дня, праздничный гомон и запахи костров и выпечки доносились до нас через открытые окна. Государь — во главе большого стола бургомистра. Я — по правую руку, в начале успевшей приставиться ножки буквы «Т».

— Уважаемый Иоганн фон Траутенберг прислал отчет о первых успехах операции по приведению должников в чувства, — начал я, извлекая из опечатанного тубуса заполненный аккуратной латынью пергамент.

Хороший писарь у Иоганна.

— Милостью Божией твой верный слуга… — пропустил я вступление. — … Согласно договору, миром прошли через земли Габсбурга и обозначили начало кампании сожжением крепостей и деревень на пути к городу Быдгощ, придерживаясь земель клятвопреступников.

— «Клятвопреступников», — процитировал Царь. — Вишь, тоже тебя Антихристом не кличет, Гелий.

Воеводы и Висковатый заржали, я улыбнулся:

— И хорошо, стало быть видит вещи такими, какие они есть, — вернулся к письму. — Земли на границе оказались богаты и беспечны: деревни полны скота, амбары — зерна, а сторожевые башни — пьяницами и бездельниками.

— А у нас — шаром покати, — заметил Никита Романович.

— Зато потом все сразу возьмем, — нашел плюс Федор Андреевич.

Новому стрелецкому воеводе тридцать два года, у него кучерявая черная борода и традиционное для этой должности безродное происхождение.

— Первое столкновение произошло у местечка Жнин, — продолжил я. — Хозяин этих земель, пан Станислав Кжечковский, герба Порай, собрал до пяти сот конных. Они попытались преградить нам путь к городу, но после двух залпов из аркебуз и короткой атаки пикинеров его строй смешался. Сам пан, по рассказам, едва ушел с сотней людей, отступив к востоку. Земли его преданы огню, имение разграблено.

— И в сторону, где этакое непотребство творится, глупцы с добром и бегут, — вздохнул Иван Васильевич. — Почто ты так злобствуешь, Гелий?

— Европейско-наемнический способ войны, — пожал я плечами. — Я честно шляхту предупреждал, что если платить откажутся — будет так.

Страдает, как всегда, обычный люд, но я уже ничего, прости-Господи, не решаю — раньше надо было в скит лесной уходить, в самом начале.

— Другое столкновение мы имели у переправы через Нотець. Против нас встала хоругвь Яна Мостовского, герба Лелива, числом до шести сот. Сей, в отличие от первого, попытался по известным ему как хозяину сих мест переправам обойти наш обоз и ударить по тылу, но был своевременно замечен. Я велел развернуть две роты стрелков и дать залпы. Три пришлись на ближнюю дистанцию, а четвертый пришелся в хвост рассеявшейся и сбежавшей коннице. Конь Яна Мостовского был убит, а сам он со сломанной ногой найден нами. Рана оказалась слишком легкой для такого безбожника. Как повелевает договор, я отправил его с охраной в Вену.

— И зачем Фердинанду эти отбросы? — фыркнул Никита Романович.

— А чтобы на Русь когда время придет было идти сподручнее, — объяснил ему Государь.

Начальник охраны смущенно уставился в стол. Отправка пленных Фердинанду — одно из условий прохода наемников по его землям. Не обсудить такое с Царем я не мог, и Иван Васильевич, выслушав и одобрив, дал хитрый совет: отправлять Габсбургу шляхтичей помельче, а реально влиятельным лучше в плен не сдаваться.

— Третий бой нам попытался дать Миколай Домбровский, герба Радван. Людей он, как видно, собирал спешно, и даже его собственная хоругвь после первых залпов и гибели знаменосца начала отходить. Дабы умножить страх клятвопреступников, мы сожгли два укрепленных двора и реквизировали запасы.

— В целом прогулка веселее, чем у нас, — заметил Федор Андреевич.

— Упаси, Боже, от такого веселья, — перекрестился я.

Воинственные русичи хохотнули.

— Далее, до самого Быдгоща, сопротивления мы не встретили, как не встретили и добычи — крестьяне побросали дома и увели весь скот. У Быдгоща против нас вышел городской контингент, усиленный остатками вышеупомянутых хоругвей. Бой был скор, ибо люди их, уже испытанные прежними столкновениями, не имели охоты стоять до конца. После непродолжительной перестрелки и демонстрации решимости с нашей стороны, строй их поколебался и отступил в город. Далее, после краткого увещевания огнем, Быдгощ выразил готовность к переговорам. Согласно договору, половину полученного серебра и умелых в ремесле людей отправлю на Святую Русь по Балтике после того, как мы дойдем до Гданьска.

— И Империя у него «святая», и Русь, — умилился Государь.

— Работа такая, грешная, — перекрестился я за души наемников.

— Грешная, но нам, прости-Господи, на руку, — перекрестился Висковатый. — Выбора у шляхты не больно-то много, но Фердинанду придется приложить немало сил, чтобы убедить ее, будто настоящий враг — не тот, кто через владения Габсбурга разорению шляхетские земли придавать пришел, а Русь.

— Расстарается как следует, тут уж будь уверен, Иван Михайлович, — фыркнул Царь. — Если шляхту с запада в масле варить станут, а мы, с востока, милостями осыпать, все равно зуб точить на нас станут, а сапог лизать — Габсбургу. Кто там у тебя сбёг, Гелий?

— Казимеж Вержбицкий, — поморщился я. — Как Иоганн говорить любит — «герба Ястр…Ястжр…Ястржембец», тьфу ты! Послал-то Бог язык.

Поржали, и я добавил для ясности:

— Только не «сбёг», а хуже — деньги взял, работу не сделал.

— Говорил я Гелию, что все шляхтичи, кто под руку нашу перейти хотел, уже на Руси, — похвалился Иван Васильевич. — А иные наобещают с три короба, да только воевать за Жигмонда станут, али попросту дальше на запад сбегут. Казимеж сей тому пример — не шибко далеко от Жигмонда на пирах сидит, должен был стать Гелиевыми ушами, да передумал.

— Дорого заплатит за сие, — пообещал я. — Настолько падшую крысу я и у Фердинанда выторгую быстро — даже его любовь к предателям небезгранична.

И он все еще должен мне очень много денег. Настолько, что хоть самого Жигмонда мне продаст. Даже не обижаюсь, если честно — предатель априори тварь скользкая, и ждать от него верности попросту глупо. Но наказать за вероломство нужно обязательно.

— Я бы вообще шляхту перевешал да домой ушел, — выразил я свое личное мнение. — Коридор до Балтики догрыз, еще кусочек Киевского наследия прирезал — и хватит. Проблемные земли здесь, с дурачками родовитыми да крестьянами их, которые добро за повод к бунтам считают. Работы столько, что лучше бы Польша куском промеж тобой, Государь, да Фердинандом лежала.

— Просто ты любишь грабить, Гелий, — фыркнул Царь. — А своих будущих подданных грабить я не даю.

— Чем больше карликовых государств лежит между большими, тем больше пространства для игры, — парировал я.

Висковатый — по лицу вижу — со мной согласен, но озвучивать не станет.

— Я помню, насколько прав ты оказался во время Цареградского похода и киевской кампании, — кивнул Государь. — Но ежели раз в десяток лет отгрызать от поляков мелкие кусочки да грабить, в какой-то момент они могут разочароваться в своей шляхетской вольнице и попробовать сбиться в крепкое государство с большой армией. Как ты говоришь — «тенденция» уже очевидна.

— Очевидна, Государь, — вынужден был признать я.

Не хочется «доедать» слабых врагов, но история знает очень много примеров, когда слабость буквально за поколение-другое оборачивалась силой. И наоборот.

* * *

Первая половина перехода от Люблина до Жешува прошла настолько гладко, что, когда за полста километров до Жешува наш авангард отчитался о первых стычках с разъездами противника, мы вздохнули с облегчением. Враг невидимый и непонятно что замышляющий гораздо опаснее врага видимого и «читаемого»: теперь достаточно чуть уплотнить авангард и «подтянуть» обоз, заодно усилив его охрану. Успели вовремя — когда костяк армии миновал потенциально опасную рощицу, из нее на наш обоз попытались напрыгнуть шляхтичи, но были встречены разрозненным, но плотным огнем пищалей.

Столько, сколько за последние десятилетия намотала километров русская армия, пожалуй, не прошла ни одна другая — опыт наш почти беспрецедентен, и застать нас на марше врасплох из-за этого почти невозможно. А еще мы единственные, кто использует воздушные шары в качестве неотъемлемого элемента разведки. Один плывет над авангардом, другой — в центре армии, а третий тащит за собой по небу обоз. Высоко авиаторы сидят, далеко глядят!

Жешув с окрестностями оказались совершенно безлюдными. Высшее проявление нежелания шляхтичей и их податного населения (которое не спрашивают) не жить под русской рукой. Скот, вещи, частично ремесла — все это переправили ближе к столице. Согласно донесениям, шляхта во главе с Жигмондом дошла до ручки, загоняя всех мужчин от мала до велика «под ружье». Почти небывалое для средних веков явление стало возможным благодаря экзистенциальному характеру противостояния. Сам Жигмонд-то в «коренные» свои владения уйти может спокойно, а вот у шляхты такой возможности нет. Долгие годы тянула она из подданных последние соки, а теперь и саму жизнь в бою за свой гонор и положение положить требует. Как будто на пару веков вперед прыгнули, но не устелили путь под собой соответствующей идеологической обработкой. Но все равно неприятно — сколько-то пуль, ударов и внимания на себя «ополчение» оттянет. Да и бить его не хочется, если совсем честно — это же будущие налогоплательщики.

Выбор места генерального сражения в который уже раз за противником, и поэтому никого не смущает. По донесением дальних разъездов и наблюдателей с «авангардного» шара Жигмонд с войсками и ополчением встал на равнине к северу от Кракова, между Вислой и холмами.

Третье августа. С темно-синего неба ярко светит жаркое солнце. Ветра нет — хорошо для снарядов и «дирижаблей», но плохо для видимости: после первых залпов многим придется сражаться вслепую. Как обычно, русская армия подошла к позициям ночью, чтобы успеть встать и укрепиться. Поле боя не позволяет отправить к врагам засадный полк, поэтому придется обойтись без этой многократно воспетой классики.

Обе армии встали частично на наполовину убранных полях. Земля сухая, но по ней все равно неудобно ходить, и к потным от жары людям великолепно прилипает пыль. Русичи, как обычно, оживлены и скалятся в сторону противника, будучи полностью уверенны в своих силах. Во-первых, бивали и не таких, а во-вторых — бивали именно этих, и не раз! Нормальных войск у Жигмонда и десяти тысяч комбатантами не наберется, и даже их качество сомнительно — шляхта храбра, но хронически недисциплинированна.

Пока воинственные русичи раздували ноздри от уверенности в победе, я хандрил. В очередной раз: что я здесь делаю? Без меня разве не справятся? Эх, ладно — даст Бог, последний это поход на Речь Посполитую, а значит можно и потерпеть.

— Пойдем, сын, — махнул я рукой Уразу. — С шара посмотрим.

— Нет, отец, — покачал он головой. — Я с нашими в строй встану.

Вырос малыш.

— Ступай с Богом, — перекрестил я его и направился к шару один, отчаянно молясь за здоровье пасынка.

София меня с потрохами сожрет.