Запах ладана мешался с влажным после дождя воздухом и впитывался в камни. Вокруг стоял приглушенный шепот рассветной молитвы. Солдаты ночного караула спешили скорее исполнить привычный ритуал и отправиться в казармы, чтобы отдохнуть. К религии они относились поверхностно, что и понятно — каждый служит воле Создателя так, как может, у воинов иное предназначение, нежели у священников.

Сегодня сестре Монике не было никакого дела до происходящего вокруг и того, с какой скоростью военные покидают часовню. Ее мысли блуждали далеко и от самой молитвы, слова которой привычно слетали с языка. Перед глазами все еще стояла подпись на старом чертеже. Ди Компаньо. Проклятый род, наказанный за гордыню. Его главу сожгли на площади в Романе, остальных кара тоже не минула. И была справедлива. Так почему же кардинал велел использовать чертежи?

Вопрос бился в голове с тех самых пор, как она увидела документы. Не только чертежи механизма, который мог бы поднять человека в воздух, но и дневники. Записи. Пометки. Старинные книги, в которых содержались разработки еще шестнадцатого века. Их должны были сжечь по приказу Первосвященника, но они уцелели. Почему?

Весь прошлый день она была рассеяна, плохо спала ночью и теперь снова не могла сосредоточиться. Кардинал Герра уехал после того, как убедился, что пленника разместили с комфортом, поэтому задать вопросы было некому. А утешаться тем ответом, который монахиня дала имперскому демону, не получалось. Может быть, ей не хватает веры?

Сестра подняла взгляд на рассветную звезду. Еще несколько дней назад все казалось таким простым и понятным. За что же Создатель посылает ей испытания? Сомнения? Вопросы? Чем она прогневила его? Ведь Моника всегда была послушной. Училась, приняла постриг, читала святые книги и учения, никогда не отказывалась от порученный работы, ухаживала за больными. Она не гордилась своими успехами, не завидовала, не желала чужого, и уж конечно не убивала и не прелюбодействовала. Верила искренне. Разве этого мало? Почему ей послали испытание?

Она встала, понимая, что сегодня уже не достигнет покоя. Однако маска его осталась на лице. И монахиня отправилась привычным маршрутом на кухню. Никто не освобождал ее от повседневных забот. К тому же кардинал сказал, что она должна помочь имперцу с чертежами. А раз такова воля его, она будет покорна. И в смирении обретет успокоение. Как и всегда.

Герхард аккуратно согнул ногу, подтягивая к груди. Потом разогнул, держа на весу. Оттянул носок от себя, затем потянул к себе и снова согнул ногу. Еще один повтор и можно будет закончить. Его личная сестра милосердия скоро явится, а ей не стоит знать о его упражнениях. Он и сам бы о них не знал, если бы не паралич, поразивший Юстаса после встречи с элементалем Тьмы, и не его долгое восстановление. Сейчас рекомендации доктора Вебера пришлись к месту. Кости после переломов срослись, но мышцам необходима нагрузка для восстановления. И он тренировался, когда оставался один.

В камере заниматься было сложнее. Тесно, да и цепи мешали. Однако герцог упрямо старался восстановиться. Для побега нужны силы. И здоровье. Не говоря уже о таких мелочах, как знание постов охраны, графика смены караулов и прочего. Пока от него зависело лишь собственное выживание, но позже он разведает и все остальное.

Герхард закончил упражнения и откинулся на узкой кровати. Лоб покрыла испарина, грудь ходила ходуном. Проклятая слабость не отпускала. Из-за лекарств, которыми его пичкали почти два месяца, держа без сознания, тело пришло в негодность. Счастье, что разум справился с дозировками и не превратился в труху. Все же в компетентность изрилионских врачей он не верил.

Дверь открылась, и в комнату вошла монахиня с неизменным подносом.

— Доброе утро, Ваша Светлость, — тихо прошелестел знакомый голос.

Она всегда говорила негромко и оставалась неизменно вежлива и заботлива, но что кроется за маской воспитанности оставалось только гадать. Пока понять истинные мысли сестры Моники не удалось.

— Доброе утро.

Герхард осторожно встал и набросил свободную рубаху, чтобы скрыть следы тренировок. Одежды теперь прибавилось, ему перепало несколько комплектов старой военной формы. Китель он надевать не стал и неспешно подошел к столу, ступая по полу босыми ногами — сапоги оказались малы, а другую обувь пока не дали.

— Кормить стали определенно лучше.

На подносе, примостившимся в стороне от чертежей, помимо кувшина с водой стоял кофейник, чашки, тарелка с лепешками, плошка с мягким сыром и нарезка овощей, предназначавшаяся для начинки. Неплохо. Лучше хлеба с водой, которыми его кормили раньше.

— Все в руках Создателя, — рассеянно и несколько невпопад откликнулась монахиня.

Они привычно разделили трапезу, но к кофе женщина не притронулась. Настаивать Герхард не стал, решив, что бодрость важнее вежливости. Дома он всегда вставал рано, но все же не на рассвете, и смена привычного распорядка все еще давалась тяжело.

— Почему вы носите голубое, а кардинал бежевое?

Раньше герцог больше интересовался тем, где находится. Однако сейчас, когда ответ хоть немного прояснился, появилось желание выяснить некоторые детали и заодно сблизиться с изрилионкой. Информация, которую она поведает, может оказаться полезной. Надо же понять, почему тьма его больше не слушается.

Сестра Моника взглянула на него немного удивленно, а затем, помолчав, все же пояснила:

— Я состою в ордене святой Беатрисы, а кардинал относится к общей церкви.

— И чем занимается ваш орден?

— Помощью ближним. Всем, кто нуждается в лечении.

— Разве ваша вера не учит, что помогать должен каждый?

Некоторое представление о веровании изрилионцев он все же имел, спасибо фанатикам.

— Должен, но святая Беатриса не просто помогала, она лечила и завещала свои знания ордену, чтобы сестры и дальше помогали раненным и больным.

— Моя тетушка вас бы поняла. Она — сестра милосердия на фронте.

Юстас говорил, что нужно находить что-то общее между собой и врагом. Тогда ненавидеть станет сложнее.

Монахиня снова удивилась. Теперь уже сильнее, чем раньше. Глаза расширились и округлились, но вскоре лицо снова стало бесстрастным.

— Я знаю, что среди имперцев есть разные люди. Конечно встречаются те, кто помогает другим. Они заслуживают милосердия.

— Даже несмотря на то, что моя тетушка имеет связь с элементалем тьмы?

Теперь заминка длилась дольше, но изрилионка все же ответила:

— Мне жаль, что душа ее продана демону. Я помолюсь о ее спасении.

Непробиваема. Ничего, торопиться не стоит, он не слишком хорошо разбирается в эмоциях, поэтому действовать стоит вдвойне осторожно.

— Когда появилась ваша религия?

— Зачем вам знать? — внимательные глаза взглянули на него с едва заметным подозрением.

— Хочу понять, почему изрилионцы так нас ненавидят. Возможно причина кроется в истоках.

— Маги Империи нарушают законы Создателя, — пояснила сестра Моника так, будто объясняла ребенку прописные истины. — Вы поработили духов природы, подчинили их силы и заставили служить себе, посчитали себя равными Создателю. Это ли не ересь?

— Мы пытались выжить. И мой предок сделал то, что от него требовалось ради защиты своего народа. Ваша вера не ценит жизнь?

— На все воля Создателя. Только он решает, кому жить, а кому умереть.

Ответ прозвучал с непоколебимой уверенностью, которая одновременно удивляла и восхищала. Все же как изобретатель Герхард привык во всем сомневаться и проверять теорию опытом, а не верить какому-то слову.

— Тогда у него крайне напряженный график. Каждую секунду решать, кому жить или умирать должно быть очень утомительно.

— Вы — еретик.

Герцог невольно усмехнулся.

— Для вас все имперцы еретики, не так ли?

— Только если они не примут истинную веру и не раскаются в своих заблуждениях.

— Тогда у вас есть уникальная возможность обратить в свою веру одну из заблудших душ. Будете пробовать?

— Я не кардинал и не священник, — спокойно возразила собеседница без малейшего смущения. — Мое предназначение лишь в том, чтобы спасать тело, но не душу, Ваша Светлость. А вам уже нужно работать.

Она встала, забрала поднос и направилась к двери. Ему оставалось лишь проводить фигуру в свободном балахоне взглядом. Разговорить ее будет непросто. Но он не привык сдаваться.

Так как иных дел у нее не имелось, вернув посуду на кухню, сестра Моника снова поднялась в комнату на втором этаже Цитадели и заняла место в стороне от стола. Снова видеть проклятую подпись не хотелось, а вопросов у пленника пока не возникало. Ей же требовалось время, чтобы привести мысли в порядок.

Бессонная ночь давала о себе знать усталостью, хотелось лечь, но она привыкла преодолевать неудобства. К тому же в новом месте содержания было куда комфортнее, чем в камере. Свет солнца, проникающий в распахнутое окно, свежий воздух, крики чаек над морем — все привычное и давно знакомое, но почему-то сейчас особенно привлекательное.

Хотелось выйти за стены Цитадели и спуститься на пляж, пройтись по песку, может даже снять обувь и зайти в воду. Глупые мысли. И желания глупые. Монахини не гуляют босиком. И не плавают в море. Только если на то есть необходимость. Например, придется спасти жертву кораблекрушения.

Мысли становились медленными и ленивыми, сознание погружалось в какую-то дымку, а тело постепенно расслаблялось, убаюканное криками чаек. Сестра сама не заметила, как заснула.

Но и во сне не было ей покоя…

— … будь послушной! Обещай мне, что будешь послушной! Не задавай вопросов, не спорь, ничего не требуй! Просто будь послушной!

Лицо матушки терялось в тенях, но широко распахнутые глаза, в которых отражалась луна, так и остались в памяти. Как и ужас, у которого был запах металла и соли.

Пальцы сжимали плечи с такой силой, что причиняли боль, а матушка никогда не делала ей больно. И от того становилось только страшнее.

— Я буду послушной! Обещаю! Я буду послушной!

Собственный голос срывался, губы дрожали, хотелось плакать и кричать. Но нельзя. Нельзя. Она не должна плакать…

Моника вздрогнула всем телом и проснулась, снова осознав себя в одной из комнат Цитадели. Пальцы метнулись к плечам, на которых все еще ощущалась болезненная хватка.

— С вами все в порядке?

Она обернулась на звук голоса. Герцог сидел за столом, обложившись книгами и чертежами. Работал. Но смотрел на нее внимательно и заинтересовано.

— Я… немного заснула.

Монахиня заставила себя опустить руки на колени и глубоко вдохнуть. Сердце билось быстрее обычного. Старый кошмар, который не появлялся много лет, снова вернулся к ней. Почему сейчас? Она ведь исполнила обещание. Была послушной. Всегда была послушной.

— Я заметил. Плохо спали ночью?

Еще не хватало отвечать на вопросы имперца, откровенничать с ним. Нет, лучше уж рассказать о том, что ему интересно. Так она больше не заснет. А к ночи устанет настолько, что кошмар уже не вернется.

— Вы хотели узнать, когда зародилась наша религия. Все началось триста лет назад, когда святому Мартину явилось откровение…

Герхард слушал историю и хмурился, пытаясь понять, что упускает. Цифры казались смутно знакомыми, как будто он уже не раз и не два слышал их но в совершенно ином контексте. Где же это было?

— Подождите, — он наконец смог ухватить ускользающую мысль и прервал монахиню. — Триста лет назад в Изрилионе случился разлив тьмы, который устраняли имперские маги. И тогда же появилась ваша религия?

— После разлива, — мягко поправила сестра Моника. — Тогда Изрилиона нуждалась в помощи и получила ее.

— От Империи! — невольно повысил голос герцог, вне себя от возмущения. — Вам отправили магов тьмы, которые навели порядок! И не все они смогли вернуться обратно!

Тут он осекся, неожиданно осознав, что те, кто не вернулись, совсем не обязательно умерли. Тогда документы велись совсем иначе. И кто мешал нескольким магам затеряться в чужой стране, а остальным сказать, что соратники мертвы? И что же получается, святой Мартин мог оказаться магом?

— Но после их ухода осталась разруха, которую нужно было устранить. Заботы легли на плечи обычных людей. И святой Мартин организовал помощь. Он говорил о взаимовыручке и милосердии. Благодаря его участию удалось восстановить множество заброшенных поселений. Он вдохновлял людей, и они совершали удивительные вещи.

— И он же основал Цитадель? — уточнил Герхард, пытаясь разобраться в фактах и собственных догадках.

— Да. Ему помогали, но идея строительства, место и камень он выбрал сам.

— Камень?

Герцог ухватился за странную оговорку. Разработка давно научила его обращать внимание на мелочи. А материалы мелочью вовсе не являлись.

— Да, камень, из которого построена Цитадель крепнет с каждым годом. Его не разрушают ветра и дожди. Он лишь светлеет, как будто наполняется светом.

— Светом, значит…

Мужчина обернулся к окну, оценивая высоту расположения комнаты. Насколько можно рассмотреть, вокруг нет более высоких точек. Исходя из особенностей расположения укреплений, можно предположить, что Цитадель построили на возвышении, на каком-нибудь холме или утесе. То есть весь световой день стены освещаются солнцем с разных сторон. Камень светлеет и укрепляется. А внутри не действует тьма…

— И в стенах Цитадели невозможно использовать магию, — не заметив его рассеянности, закончила сестра Моника.

— Интересно, как же основателям удалось заполучить такие чудесные свойства?

И отдельный вопрос — как они смогли понять, что камни работают? Нет, здесь трудился не темный, а вот в то, что в камерах в подвале первыми побывали те несчастные, что решили начать новую жизнь в чужой стране, Герхард охотно верил. Конечно, проверить сейчас уже ничего не выйдет, но такое могло быть.

— Святой Мартин унес секрет с собой в могилу. Он лично освящал каждый камень и завещал похоронить себя под одной из стен Цитадели.

Лично освящал… Интересно. Взгляд метнулся к стене. Кажется, ему будет, чем заняться, когда монахиня удалится на молитву. В религию и прочий бред, который проповедовали изрилионцы герцог не верил, а вот в магию…

Свет способен отрезать дорогу к тьму. Осталось только понять как, чтобы обратить воздействие вспять. И тогда он сможет отсюда выбраться.