Строчки расплывались перед глазами. Фамилии и имена сливались. Даты казались одинаковыми. Свадьбы, похороны, рождения детей… Разница исчезла, а голова шла кругом.

Бьянка отодвинула очередной увесистый том церковной хроники, и закрыла лицо руками. Даже с закрытыми глазами она продолжала видеть бесконечные строчки со знакомыми фамилиями и именами. А проклятые даты! Их пришлось выписывать на листок, чтобы сложить картину произошедшего.

Она так хотела доказать герцогу, что он ошибся! Что не существовало никакого заговора! Что отец лишь совершил ошибку, которую признали грехом! А в итоге…

В итоге, чем глубже погружалась в прошлое, тем больше деталей всплывало. И чем подробнее становилась картина, тем больше требовалось дополнительной информации. И с каждой новой датой надежда на ошибку уменьшалась.

Теперь же, после почти четырех дней в тесной пристройке рядом с часовней, где хранились документы, оставалось лишь признать очевидное.

Заговор существовал. И не нужно уметь разбираться в политике, чтобы понять. Только иметь глаза и руки, чтобы сопоставить факты.

В год казни отца сменилось четыре дожа.

Старик Бочелли скоропостижно скончался. Его внучка вышла замуж всего через какой-то месяц после похорон. За Антонио Герра. Брата будущего кардинала.

Отец Франко утонул. Его место занял старший сын. Франческа умерла, родив девочку. Ее муж женился повторно спустя полгода. На девушке с неизвестной фамилией. Скорее всего из своего города.

Еще двое оказались незнакомы. По крайней мере, их фамилии в ее доме не звучали. Один неудачно упал на лестнице. Другой был ограблен и зарезан вместе со свитой. В своем же городе. А их дети незадолго до тех событий сочетались браком.

Связь между ними и известными фамилиями найти не удалось, но у Франко имелась младшая сестра подходящего возраста, и могла состояться такая же тайная помолвка, как у Луки.

Четыре дожа за один год. Четыре!

Брат матушки как-то сумел сохранить место. И, судя по отсутствию упоминаний, все еще был жив. Но ни он, ни его супруга ни разу не попытались даже написать ей! Ни разу. И она не вспоминала о них. Будто родственников не существовало.

Дату смерти матери Бьянка тоже нашла. Следующий день после приезда в монастырь. Она не стала ждать суда и казни. Мама всегда говорила, что сохранить честь важнее. И наверняка выпила яд, такой, который не оставил следов.

Монахиня убрала ладони от лица и взглянула на исписанный лист. Фамилии, имена, даты. Свадьбы, похороны, рождения.

Где-то там у нее имелась племянница, которая наверняка ничего о ней не знала. Даже вряд ли слышала. Как и вообще о семье своей матери. Умерла ли Франческа своей смертью или ее убили, скрыв все за осложнениями от родов? Ответ знал только Франко. Но вряд ли он ответит на письмо…

Сестра снова аккуратно свернула заметки и сунула в рукав. Даже у ее наивности имелся предел. Она слишком много времени провела среди документов, что уже подозрительно. Но еще можно попытаться объясниться… Однако если кто-то увидит ее записи…

— Сестра Моника! — мальчик в коричневой сутане возник на пороге. Послушник, наводивший порядок в часовне. — Сестра Моника, вас зовут во двор! Сейчас!

— Что случилось?

Руки задрожали, и она, не глядя, захлопнула книгу, сунула на полку и поспешила к выходу.

— Скорее! Вам надо увидеть!

Последние дни Бьянка не появлялась наверху, не видела ни Джузеппе, ни пленника, даже обедала прямо здесь, предоставив мужчинам возможность заботиться о себе самостоятельно. А теперь вдруг ее позвали. Что же случилось?

Во двор она выбежала, подобрав подол и боясь даже представить, что увидит. Однако все оказалось значительно проще…

Самолет стоял перед выходом, носом к ней. Похожий на модель, но значительно больше. С гладкими боками, крестообразным хвостом и аккуратными колесами. Сейчас к нему крепили крылья.

Герцог, с головы до ног покрытый опилками и пылью, отдавал указания громким, четким голосом, сам при этом поддерживая ношу.

— Левее! Правее! Выше!

Ему помогал не только Джузеппе, но и четверо молодых солдат, скинувших форму и оставшихся только в брюках. Все мужчины вспотели и явно устали, но все равно слушались имперца. Вот единым рывком они подняли крыло и что-то где-то щелкнуло, когда оно встало на место.

— Хорошо! Отошли!

Бьянка вдруг поняла, что герцог отдает указания на изрилионском. Либо научился за прошедшие дни, либо являлся не таким уж и плохим учеником.

— Теперь второе! Взяли!

Мужчины переместились на другую сторону и продолжили работу. Мальчик-послушник замер рядом, глядя на происходящее широко распахнутыми глазами и раскрыв рот от восторга. И она, затаив дыхание, смотрела, как рождалось чудо.

— Выше! Еще выше! Вот так!

Еще один щелчок, и изрилионцы отпрянули в стороны, отдуваясь.

Даже в самых смелых мечтах монахиня не думала, что когда-нибудь увидит самолет в натуральную величину. А теперь он стоял перед ней. И время словно повернулось вспять.

…Вот она опять маленькая бежит по лужайке, держа в руках палку, за ней на веревке тянется воздушный змей, а мир полон счастья. Беззаботный и чистый, каким он бывает только в детстве…

Пленник обернулся и медленно подошел ближе, отряхивая опилки с волос.

— Смотрите, — он кивнул на самолет. — Вам же нужно о чем-то рассказать кардиналу.

Сестра вздрогнула. Она совсем забыла, что Герра пожелает узнать все подробности!

Бьянка взглянула на герцога с невольной благодарностью за подаренную возможность не только увидеть последний миг творения своими глазами, но и рассказать о нем. Ей будет что говорить на исповеди.

— Он готов? — подавить детский вопрос не вышло.

— Нет, — имперец усмехнулся и покачал головой. — Только каркас. Нужно разобраться с мотором, управлением и сиденьями. Но это уже завтра. На сегодня достаточно.

— Вам надо поесть и помыться после такого. Я принесу воду.

Пора вспомнить об обязанностях и вернуться к привычному распорядку. За хаосом работы ее отсутствие еще могли не заметить, но теперь…

— Не стоит. Джузеппе!

От окрика герцога бывший студент подпрыгнул, отвлекаясь от разговора с солдатами, и сразу же подбежал. Мокрый от пота, в прилипшей рубашке, весь грязный, но совершенно счастливый.

— Что-то случилось? — в глазах мелькнуло эхо привычного страха.

— Нам с тобой надо охладиться. Покажешь, где здесь колодец, чтобы не таскать воду?

— Да, конечно. Пойдемте.

И мужчины двинулись к галерее, а солдаты даже не попытались их остановить, направившись следом.

Бьянка хотела окрикнуть, вернуть пленника и отправить в комнату. Разве он не должен сидеть под замком или хотя бы не покидать пределов двора? Но затем взгляд вернулся к самолету, и слова застряли в горле.

Какая разница, где ходит имперец, если может воплотить мечту в реальность? И разве она способна что-то изменить? Ее удел наблюдать и докладывать.

Монахиня улыбнулась и направилась на кухню.

Жар солнца, клонившегося к западу совсем не казался умеренным. Пот стекал по шее и груди, волосы пропитались пылью и грязью, не говоря уже о одежде, которую хотелось только выбросить. Ведро воды, вылитое на голову, несколько улучшило ситуацию, но Герхард решил повторить процедуру для верности. И взялся за колодезный ворот.

Джузеппе уже мокрый с головы до ног, запрокинул лицо к небу.

— Хорошо-то как… Я и не думал, что инженерное дело так утомляет.

Мальчишка. Чему его вообще в университете учили?

— А практики у вас не было?

Имперские инженеры не редко посещали действующие заводы. Несколько человек приходили и к нему. Когда ректор просил оценить студентов или наоборот сбить спесь. Герцог отдавал их на растерзание рабочим на пару дней, а потом начинал задавать практические вопросы. Обычно этого хватало. Самоуверенные становились спокойнее, недоучки получали необходимые знания. И возвращались в родной университет уже другими людьми.

— Да у нас вообще мало что было… Разве что станки показывали. И черчение объясняли. Но… — изрилионец протяжно вздохнул и махнул рукой.

За работой стало видно, что не такой уж он и трус, просто дерганый, но дотошный и понятливый. Наверняка сможет собрать следующий самолет сам. Не зря кардинал его прислал.

— С инструментами ты работать умеешь, — отметил Герхард, вытягивая ведро.

— Так отец ведь плотник… А тут и дел-то. Чертеж понятный. Бери и пили себе. Я ж не знал, что все так просто выйдет…

После повторного купания стало совсем хорошо. Герцог провел ладонью по волосам, убирая их от лица, потряс головой. В ванну бы сейчас. Как раньше. Лечь и позволить Милисент размять плечи и шею, прогнать лишние мысли. Кто бы знал, как он скучал по дому и тем моментам спокойствия, которые не ценил раньше. Тогда казалось, что так будет всегда, а теперь… Баронесса мертва, он — в чужой стране. Пленник. Без магии.

— Ваша Светлость, — вполголоса позвал мальчишка, подходя ближе. — Вы не будете против, если я в столовую пойду? Мы там договорились после ужина сыграть за стеной… Мы же работу закончили, да?

Он заглядывал в глаза доверчивым щенком. Разве что хвостом не вилял. И действительно ждал разрешения. Будто Герхард мог ему что-то запретить. Будто сам являлся пленником.

— Конечно, иди. Отдохни. Завтра займемся более сложными вопросами.

— Спасибо!

И Джузеппе радостно бросился обратно, даже не вспомнив, что его нельзя оставлять без сопровождения.

Бастард потянулся, снял мокрую рубашку и медленно пошел следом, осторожно оглядываясь и стараясь запомнить расположение караулов.

Когда-то давно их с Георгом учитель тактики, отставной генерал, говорил, что нет ничего хуже для армии, чем праздность. Что стоит хоть немного ослабить контроль и дать понять солдатам, что они в безопасности, как сразу же начинается бардак. Сначала кто-то скинет с плеча ружье и прислонит к стене, решив, что и так сойдет. Затем другой заснет на посту. И так зараза лени распространится по всему гарнизону.

Теперь он мог бы сказать, что генерал был прав. И то, что применимо для одной армии, можно распространить на все. Цитадель из неприступной крепости, которой должна являться и наверняка раньше являлась, уже превращалась в собрание по интересам. Солдаты страдали от скуки, искали развлечений, до полного беспорядка еще не дошло, но послаблений хватало.

И его подобное полностью устраивало.

В комнате уже ждала сестра Моника с подносом еды. Отсутствию Джузеппе она не удивилась, но отвела взгляд от его голого торса и отвернулась к окну.

— Простите, я сейчас переоденусь.

Пока он менял мокрую одежду на свежую, монахиня молчала, но стоило сесть за стол, спросила:

— Почему вы считаете, что заговор был против Первосвященника? Не проще ли свергнуть Великого Дожа?

Герхард наложил в лепешку вяленое мясо, щедро зачерпнул сыра и посыпал рубленной зеленью.

— То есть в самом наличии заговора вы больше не сомневаетесь?

Она вздохнула, собираясь с мыслями, а он начал жевать.

— Я хотела доказать, что вы неправы, но… Слишком много совпадений. Так почему вы решили, что все было именно так?

— Вы сами сказали, что раньше в Совет входили лишь дожи, а с появлением религии — Первосвященник, который всегда поддерживает Великого Дожа. Или контролирует.

— Что? — сестра Моника удивилась так искренне, что ему даже стало неловко. Будто он отбирал веру в чудо у ребенка.

— Для людей, обличенных властью, религия — политический инструмент. Поддержка Первосвященника позволила Великому Дожу объединить провинции, а затем дала преимущество и возможность блокировать решения Совета, принимаемые по принципу абсолютного большинства. Логично предположить, что остальных дожей подобное не устраивало. Но между собой они смогли бы договориться, к тому же у правителей всегда есть наследники, которых очень муторно истреблять. А вот если выжить Первосвященника из Совета, политическое равновесие вернется к состоянию почти трехсотлетней давности.

— И грех моего отца… — она не закончила фразу и отвела взгляд.

— Дело не в грехе. И не в ереси. Это стало лишь поводом. Он оказался слабым звеном. Кто-то видел работы вашего отца, исследования… О них доложили. Его объявили еретиком, а через него смогли добраться и до остальных участников заговора.

Погибшего незнакомца было жаль. Судя по работам, им имелось бы о чем поговорить. Да и…

— Не знаю, станет ли вам легче, но скажу по себе, что изобретатели редко интересуются чем-то кроме собственных исследований. Ваш отец точно не являлся инициатором заговора. Лишь его жертвой. И невольным участником. Мне очень жаль.

Монахиня не заплакала. Только прикрыла глаза и некоторое время сидела тихо, а потом судорожно вздохнула и произнесла:

— Моего отца казнили из-за политики. Он не был грешником.

Наверное для нее это значило много. Герхард не умел утешать. Он вообще плохо разбирался в чувствах. Милисент смогла бы ее понять и нашла бы слова, чтобы утешить. А герцог мог только молчать.

Наверное, из всех изрилионцев меньше всего он хотел бы причинить боль женщине, которая ухаживала за ним несколько месяцев. Но в данном случае горькая правда скорее лекарство. Ведь Герхард не врал. Он помнил уроки Кристиана, пусть ни разу и не применял их, и увидел знакомую закономерность, на которую обратил внимание. А дальше просто…

Наверное стоило бы соврать, преувеличить, но лгал он плохо. Милисент умела улыбаться любому, и тетушка, а Юстас и Сабина умели играть на эмоциях, ему же оставалось говорить правду и надеяться, что она окажется полезна в конечном итоге.

— Вам нужно поесть. — Герцог подвинул тарелку сестре. — И выспаться. Думаю, наш комендант доложит кардиналу об успехах, и скоро у нас будут гости.

Она медленно кивнула и опустила взгляд в тарелку. А потом прошептала:

— Спасибо… за то, что собрали его.

— Вы еще увидите, как он полетит.

Надо же Герхарду как-то отсюда выбраться…