Поручик Сомов выскочил из моего дома, аки гордая птица ёж, получившая пинок. Пожалуй, следовало дать. Но не по-благородному это, если гостя, пусть и незваного, пнуть пониже спины.

Настроение, скотина, напрочь испортил. Я даже малость себя поднакрутил, фантазируя, какую пакость может мне сделать сын покойного предводителя дворянства. Наймет каких-нибудь костоломов или сам подкараулит в темном переулке? Сомнительно. Нет в Череповце дураков, чтобы связываться с судейским чиновником, а заодно и с управлением полиции. Что-то другое поручику придется придумывать. Теоретически можно создать ситуацию, когда у меня не будет другого выбора, кроме как принять вызов на дуэль. Или самому вызвать. Полено, что я показал поручику, скорее психологическое воздействие. Не стану я Сомова им бить, нельзя. Но, предположим, меня оскорбят в присутствии Леночки, что тогда? Вот-вот.

Стало быть, придется быть морально готовым ко всему. И что? Поднять лапы вверх и проблеять, что я гражданский чиновник? Фига с маслом. То, что мой противник человек военный, еще ни о чем не говорит. Не думаю, что в юнкерском училище (или что там заканчивал Сомов?) учат снайперов. Скорее всего, юнкера стреляют для галочки, раз в месяц, а то и реже. Ну, как мы в учебке. Пять выстрелов одиночными, пять – очередью, но главное, чтобы гильзы собрали!

Сам я стрелять более-менее научился, но следует еще потренироваться. Надо только патронов прикупить.

Пока предавался пустым фантазиям, явилась Нюшка. Сразу же, едва скинув кожушок, кинулась к печке, отодвинула заслонку и запричитала – все выкипело! Суп выкипел? Или там щи были?

Определенно, день у нас нынче не задался. А всё почему? Да потому, что некоторые молодые люди две недели пост не блюли. Вот так оно всегда и бывает.

– Плохая я кухарка, – угрюмо сказала девчонка. – За щами не доглядела.

– А при чем здесь ты? – удивился я. – Мой прокол. Ведь это я тебя отправил информацию добывать. Щи выкипели – кашей пообедаем.

– А каша… Про кашу-то я забыла.

Эх, нелегка участь прислуги. Стажироваться нужно. Плохо, что стажироваться Нюшке приходится на мне.

Я уже начал надеяться, что кухарка предложит сварганить яичницу. Куда там! Дитя своей эпохи. Какие яичницы в пост?

– Придется тебе в кухмистерскую идти, – сказал я. – Денег сколько нужно? Давай какую-нибудь баночку заведем, куда я денежку на хозяйство стану складывать?

– Так вы мне на хозяйство уже давали, – напомнила Нюшка.

Уже давал? Не помню. Видимо, и на самом деле придется завести учетную книгу. Вон, как Нюшкина приходо-расходная.

– А ты уже все истратила? Если истратила, то скажи – сколько надо?

– Куда бы я их потратила? Вы мне перед отъездом три рубля дали, я только рубль и истратила – чай купила и сахар. А все остальное у нас и так есть.

– Болтаешь ты много, – с напускной строгостью сказал я. – Хватит болтать, дуй в кухмистерскую, обед купишь. На двоих.

Нюшка опять завздыхала – мол, что за кухарка такая, если за обедами в кухмистерскую пойдет? Однако отправилась мыть горшки. Кухмистерская, при всех ее достоинствах, имела один серьезный недостаток – туда нужно приходить со своей посудой. А ведь могли бы придумать какие-нибудь одноразовые контейнеры.

– Аня, ты мне самое главное не сказала – узнала что-нибудь про Варвару? – напомнил я своей юной кухарке, что стало причиной выкипевшего обеда.

– Ничего интересного, – шмыгнула носом Нюшка.

– Деточка, ты не простудилась ли часом? – забеспокоился я. Вот только соплей мне тут не хватало.

Отправился в свою столовую-гардеробную, вспомнил, в котором из чемоданов лежат мои носовые платки, взял один. Кажется, появился еще один потребитель матушкиных платков. Раньше на Наталью изводил, теперь на Нюшку.

– Иван Александрович, куда мне такой? – принялась отнекиваться девчонка.

– А что, не нравится? – удивился я.

– Платок дорогущий, гарнитурный. Увидит кто, скажут – украла девка.

Гарнитурный? А я думал, что шелковый. Тьфу ты, опять забыл, что гарнитурой здесь именуют плотный и дорогой шелк. Но мне больше нравятся платки попроще.

– Посылай всех… лесом.

– Ага, так и сделаю, – буркнула довольная Нюшка, прочищая нос.

– И лапы передние не забывай мыть, – наставительно сказал я. – Желательно с мылом!

– Да я и не забываю, – огрызнулась кухарка. – Что вы мне все время талдычите-то?

Про необходимость мыть руки я девчонке уже несколько раз говорил, но можно и повторить. Подросток, что с него взять? То есть с нее.

– Будешь вякать – уши надеру, – пообещал я, хотя мы с кухаркой уже знали, что уши ей драть не станут. А надо бы иногда. – Так что там выяснила?

– Так я же и говорю – ничего интересного. Ну, хитрожопая она… Ой, простите, Иван Александрович, вырвалось.

– Ничего страшного, – усмехнулся я. – Приходилось мне и похуже слова слышать. А почему хитрожопая?

– А она мужикам, которые масло оптом сдают, глазки строит, хвостом перед ними крутит, хихикает. А мужики сразу и рты разевают, похихикивают да за бока ее пытаются ухватить, а не замечают, что масло она взвешивает неправильно – тут полфунтика недовешает, там фунтик. Вроде и немножко совсем, но за месяц уже изрядно прибыли набегает.

Значит, хвостом крутит перед мужиками? А что, интересно даже. И не исключено, что она перед Паисием Ларионовым «хвостом крутила» лишь для того, чтобы тот потерял бдительность, а она и его надула. Вот так всегда. Раскатал старый дурак губу на молодую бабу, а ей и всего-то чуток поживиться нужно.

Сколько раскольник из Пачевской волости мог масла привезти? Пуд, может, два в неделю, не больше. Но это надо знать количество коров и их надой.

– Ань, а сколько сливочное масло стоит?

– Так по-разному, – откликнулась девчонка. – У Самылова – сорок копеек фунт, а у Гришина с Ивановым – по сорок две.

– А по сколько мужики сдают?

– Тоже по-разному. Купец лишнее масло не возьмет, куда его продавать-то? Пролежит, прогоркнет, растапливать придется. А если и возьмет, то с уценкой. Бывает, когда тридцать копеек за фунт, бывает по тридцать пять. Купцу же наварить нужно.

– Получается, не так и много Варвара у мужиков отщипнет?

– Иван Александрович, так и курочка понемножку клюет. А больше-то и нельзя, заметно будет, – рассудительно отозвалась Нюшка. – Но Демин масло на перепродажу скупает. У него купцы гильдейские оптом берут, в Петербург отвозят. Там-то масло уже по пятьдесят копеек за фунт идет, а то и дороже – по шестьдесят. Но тоже от спроса зависит. Дядя Платон, он все больше сам по деревням ездит, а тетка Варя в лавке – и покупает, и продает.

– В общем, ты молодец, – похвалил я девчонку.

– Почему молодец? – удивилась юная «разведчица». – Я же ничего не узнала. То, что тетка Варя перед сбытчиками хвостом крутит, так это обычное дело. Хочешь прибыль заполучить – улыбайся, как дура, мужики это любят. Если баба не дура, то что и за баба?

– А бабы этим и пользуются?

– Конечно, – фыркнула девчонка. – Мужики должны думать, что они самые умные. А нам что, жалко, что ли? Пусть думают.

Ай да Нюшка. С ней оба уха нужно востро держать. И не расслабляться.

– Вот видишь, сколько я интересного узнал, – усмехнулся я. – Если что-то еще нароешь – так хорошо. А нет, так и этого хватит.

Вечером отправился в гости к невесте. Но вначале заглянул к городскому парикмахеру. Решил, что если клиентов нет, подстригусь, а коли много – так ну его нафиг, схожу к невесте нестриженым. К счастью, мастер скучал. Увидев меня, расцвел в улыбке.

– Господин Чернавский!

– Bonjour, monsieur Jean, – поприветствовал я.

На самом-то деле дядьку зовут Иван, а французом он стал с моей легкой руки. Иванов в Череповце много, а Жанов нет. Теперь появился. А парикмахеру так понравилось быть Жаном, что он себе новую вывеску заказал.

Мастер Жан – он все умеет:

Двадцать лет стрижет и бреет.

Думаю, все догадались, что текст на вывеске тоже мой. Правда, в соавторстве с Сергеем Михалковым. Первый случай, когда я заработал на плагиате, потому что Жан мне делает скидку в десять процентов. Правда, я ею не пользуюсь, плачу полностью, но скидка вроде как чаевые.

Я еще предлагал Жану называть себя куафёром, но от куафёра он отказался. Слово не понравилось.

– Вам как всегда?

– Совершенно верно, – кивнул я, усаживаясь на стул.

«Как всегда» – это «канадка», которая была на моей голове в том мире, а теперь перекочевала и в этот. А какую еще стрижку мог позволить себе сын офицера? Да мне «канадка» и самому нравится. Просто и удобно. Правда, пришлось растолковывать мастеру, что тут оставить побольше, а там покороче. Зато теперь стрижка вошла в моду. Вон, «реалисты» уже так подстригаются.

Став похожим на жениха, отправился дальше. Зашел в бакалейную лавку, загрустил, глядя на закрытые полки и витрины, где прежде лежали сладости. Что же в подарок-то покупать в Великий пост?

– А вы, ваше благородие, грецкие орехи в меду возьмите, – подсказал приказчик. – Французские! Баночка красивая.

Ишь, французы орехи в меду делают. Наверняка орехи турецкие, мед наш, зато упаковка импортная. Если в сахаре – так засахаренные. А в меду? Омедовевшие? Или замедовевшие? Купив сразу четыре баночки, рассовал по карманам. Две подарю Леночке и ее родственникам, одна – прислуге мадам Десятовой, а еще одну припас для своей кухарки.

Горничная Дуняша, встретившая меня на входе, наотрез отказалась брать баночку.

– Иван Александрович, не дарите нам ничего больше, – полушепотом попросила девушка.

– А что такое? – удивился я.

– Да Машка, дура набитая, – с досадой сказала горничная. – Конфеты, что вы в прошлый раз принесли, съела, а бумажки не прибрала. Захотела, видите ли, в деревне похвастаться, мол, господские конфекты она ест, а барыня углядела. Решила, что Машка конфеты барские крадет.

– А Машка – это кто?

– Так это новая горничная, ее для барышни взяли, – пояснила Дуняша.

А что, у Леночки теперь имеется персональная горничная? Вполне возможно, что появилась. Раньше моя кареглазка была только гимназисткой, а нынче невеста.

Хотел еще кое-что спросить, но ко мне выскочила Леночка. Верно, услышала голос.

– Соскучилась… – пробормотала моя любимая, прижимаясь ко мне.

Целоваться в Великий пост можно или нельзя? Но пока взрослые родственницы не видят, то можно.

А сзади послышались возмущенные голоса. Нет, увидели. Ну как же вас не вовремя принесло, дорогие дамы. Зато теперь знаю, что целоваться в Великий пост тоже не полагается.

– Елена! Да как же не стыдно? И вы, молодой человек, хороши. Целоваться до свадьбы? Да еще и в Великий пост?

Ну, дорогая теща, ты сама-то молодой не была? Да и сейчас еще не слишком старая. Сколько моей будущей теще лет? Сорок? Какие это годы! Неужели с супругом перестала целоваться?

– Елена, иди к себе. И не цепляйся за жениха, он пока тебе не муж. Как хорошо, что ваш батюшка не видит этого безобразия. Георгий Николаевич разорвал бы помолвку.

Ксения Глебовна увела упирающуюся Леночку, а на меня набросилась тетушка:

– Иван Александрович, о чем вы вообще думаете? Что люди скажут?

– Так нет же никого, рассказывать некому, – удивился я. – И Дуняша, – подмигнул я служанке, – никому не скажет.

– Дуняша, подай Ивану Александровичу шубу и шапку и ступай.

Влезая в рукава шубы, понял, что сейчас тетушка Лены составит со мной предметный разговор. Станет воспитывать. И не ошибся. Дождавшись, пока служанка уйдет, Анна Николаевна завела шарманку:

– Иван Александрович, в Великий пост даже думать о поцелуях грех!

– Верю, – терпеливо кивнул я. – Думать грех, но разочек-то поцеловаться можно. Больше трех недель не виделись!

Тетушка зашипела, как простуженный чайник, ухватила меня за рукав и грозным шепотом сказала:

– Напрасно вы думаете, что прислуга смолчит! Она-то как раз и станет болтать. Дескать – ни стыда, ни совести у жениха с невестой, и греха не боятся. О вас с Леночкой уже и так болтают на каждом шагу. Чуть ли не спите вы вместе.

– Так пусть болтают, – усмехнулся я. – Собаки тоже брешут, да кто их слушает? Мы по осени поженимся, кому какое дело? Зря вы, что ли, за свадебным платьем в столицу ездили? Но мы-то знаем, что упрекнуть нас не в чем.

Анна Николаевна оглянулась. Убедившись, что никто не подслушивает, зашептала:

– Иван Александрович… Вы с Леночкой – два сопляка против меня. А я жизнь прожила. Но до осени многое может случиться. А если свадьба расстроится? Поссоритесь вы? Да мало ли что может случиться. Батюшка ваш, как в должность войдет – возьмет да и передумает. А кто потом Леночку замуж возьмет?

Я слегка обалдел. Если так рассуждать, то и жить не надо. Но спорить с тетушкой не стал. У нее свое видение жизни. Вместо ответа, нашарив в кармане шубы жестянки с орехами, вытащил три штуки и вручил тетушке.

– Подарок небольшой к чаю. Мед и орехи – вполне кошерные.

– Что?

Опять я что-то не то сморозил.

– Я к тому, что они в пост дозволены, – пояснил я, передавая жестянки Анне Николаевне.

От орехов тетушка отказываться не стала. Но дополнила выволочку еще и выговором:

– Еще вас очень попрошу – не балуйте нашу прислугу. Если вы дарите своей невесте конфеты, то неприлично точно такие же дарить горничным.

Вот здесь и крыть нечем. И отмалчиваться нельзя.

– Анна Николаевна, виноват, – вздохнул я. – Я как-то не задумывался… Конфеты – это не тот подарок, чтобы кого-то баловать. Так, конфеты и конфеты, никаких мыслей. А прислуге дарил – так жалко. Девушки молодые, им, небось, тоже конфет хочется.

– Не знаю, как в вашем доме заведено, – строго сказала Анна Николаевна. – Но очень советую не ставить себя на одну доску с прислугой. Они должны знать свое место. Распустите – потом очень жалеть станете. А если девушкам из числа горничных или кухарок хочется сладенького – пусть сами купят или ждут, чтобы им собственные кавалеры дарили. Я, вон, недавно из-за вас чуть горничную новую не уволила.

Ох уж эти социальные барьеры. Девять месяцев я в этом мире, но до сих пор не могу привыкнуть к неравенству. Предполагаю, что и конфеты у нас должны делиться на те, которые положено кушать господствующему классу, и те, что могут себе позволить низшие слои общества. Повезло мне, что не попал в шкуру мастерового или крестьянина, а иначе пошел бы барский дом жечь или бомбами бросаться.

Что бы сказала тетушка, кабы узнала, что ее будущий родственник рассказывает своей прислуге сказки? Нюшку нужно предупредить, чтобы не болтала.

А тетушка продолжала наставлять:

– Вы лучше прислуге гривенник дайте. И ей покажете, что вы не ровня, да и пользы больше.

Я слушал, топтался, надеясь, что родственники Леночки все-таки смилостивятся, дозволят нам встретиться, – но нет, непоколебимы. Пришлось уходить. Правда, на прощание Анна Николаевна посоветовала завтра прийти на службу. Мол – постоите рядышком с Леной, это можно.

Домой вернулся в самых расстроенных чувствах. День прошел зря. Или почти зря. Все-таки с Леночкой повидался, пусть так, впопыхах.

А дома поджидала новость. Только снял шубу, переобулся, как из-за печки с таинственным видом вышла Нюшка.

– Иван Александрович, а с вашим городовым скандал вышел, – сообщила кухарка.

– С каким городовым? – не понял я. – И почему с моим?

– Так с тем, с которым вы в Пачу ездили. Про которого говорят, что он в Череповце всех баб огулял.

– Анна! Что за слова такие?! – возмутился я. Потом дошло, что Егорушкин снова отличился.

– А я не виновата, что так говорят!

– Ладно, говорят и говорят, – отмахнулся я. – И что там с городовым? Побили?

Спросил, а сам озирался по сторонам – где мой мундир? Неужто с Фролом что-то стряслось. Бежать ведь надо. Если побили, так заступаться уже поздно, а если что-то похуже? И когда ж он успел-то, зараза? Мы ведь вчера приехали. Он, правда, нас изрядно опередил, но ведь не до такой же степени, чтобы успеть попасться какому-то ревнивцу.

– Побить не успели. Дядя Антон пришел и еще троих городовых привел. И наши, мужики местные, заступились.

– А что, вообще, стряслось?

– Так вы не знаете, что ли? Вы же вместе ездили.

– И что?

– Так этот городовой девку из Пачи привез.

Наверное, у меня был такой растерянный вид, что Нюшка отправилась за чашкой чая. Не понял? Когда он успел девку украсть? Ехал в санях один. Никаких девок не было. Допускаю, если бы мы были пьяными еще с самой Пачи, то увези Фрол целый гарем – мы бы не заметили. Но выезжали вместе и были трезвыми.

Так… А сено на розвальнях? Мы же удивлялись – мол, зачем тебе столько? А Фрол отмахивался – дескать, по дороге не уйдет, так в городе лошадка доест. Выходит, он сеном девку прикрыл?

Ну, господин фельдфебель. Пока мы в поте лица староверов допрашивали, преступление раскрывали, он девок воровал. Вот ведь, собака. Я тут с невестой повидаться не могу, а этот… Прохвост.

Нет, я просто в восхищении.

Когда Нюшка принесла чай, спросил:

– Так что там было-то?

– Я пошла информацию про тетку Варвару дыбать, – принялась рассказывать Нюшка. – Как раз к дому знакомого вышла, который с Деминым масло скупает. А напротив ваш знакомый городовой живет, который фельдфебель. А к нему уже мужики на санях нагрянули, в дверь стучат, а тут дядя Антон пришел с городовыми. Потом дядя Антон в дом зашел, побыл там недолго, вышел и говорит, мол, мужики, домой возвращайтесь, венчание будет. И девка ваша станет законной женой Фрола Савушкина.

Я кивнул, а девчонка продолжила:

– Дескать, можете прямо сейчас забирать, чтобы она в деревне жила до свадьбы, либо пусть в доме у будущего мужа останется. Еще дядя Антон сказал, что приедет молодой муж у родителей жены прощенья просить. А как пост кончится, так свадьбу сыграют. Мужики постояли, поматерились да уехали. Чего зря стоять-то?

Ну вот, а говорят, что я отличился, сделав предложение в гимназии. Куда уж мне до фельдфебеля Егорушкина!

Вдову, в которую втюрился старый раскольник, я представлял иначе – молодая красавица, этакая смесь Кармен и Манон Леско, которые влюбляют в себя мужчин, а добившись своего, их бросают.

Но в кабинет вошла низенькая толстушка, выглядевшая лет на сорок. Невзрачная, закутанная в черный платок. Тусклый взгляд. Ну ничего особенного. И чего мне Нюшка втюхивала, что вдовушка хитрожопая, мужики от нее млеют и забывают посмотреть на весы и пересчитать деньги, полученные за масло?

Паисий Ларионов, которого я видел лишь мертвым, при жизни был высоким и статным мужчиной. Правда, довольно немолодым, но все равно странно, что позарился на такую особу.

– Садитесь, – кивнул я на стул. Прежде чем приступить к заполнению протокола, спросил: – Варвара, как вас по батюшке?

– Попросту зовите, Варвара, – отозвалась вдова. – Непривыкши мы к господскому обращению.

– Как скажете, могу и попросту, – не стал я возражать. Сообщив, что ко мне нужно обращаться господин следователь, спросил: – Догадываетесь, зачем вас вызвали?

– А чего там догадываться-то, господин следователь? Из-за Паисия вы меня позвали. Помер Паисий-то. Сказывали, что сам убился, а теперь знаю, что убили его.

– Вот и хорошо, что знаете. А теперь ответьте на вопросы. Запишем – фамилия…

Заполнив анкетные данные, узнал, что зовут женщину Варвара Петрова, по бывшему мужу Кутейникова, в девичестве Демина, мещанка, тридцати лет от роду. Понятное дело, что православного вероисповедания. Живет в собственном доме, доставшемся от мужа. Имеет двоих детей. Живет огородом да тем, что помогает брату в лавке.

Еще разок оценивающе посмотрел на женщину. Нет, выглядит гораздо старше своих лет.

– Варвара, какие отношения вас связывали с покойным Паисием Ларионовым? – задал я первый вопрос.

– Отношения? – удивленно посмотрела на меня женщина, почему-то покраснев. – Никаких отношений у нас не было. Какие у нас могли быть отношения, да и где бы они могли быть? Мы же с Паисием только в лавке и виделись, а где там отношения затевать? Да и не венчаны мы, грех. И вам, господин следователь, грешно так говорить. Я, хоть и простая баба, но с мужиками только улыбаюсь, а себя чту.

Боже ты мой, да она еще и полная дура! Ладно, не полная, а иначе как бы мужикам мозги крутила? Но где-то близко.

– Варвара Петровна, – я постарался подавить улыбку. – Я сейчас немножечко о другом спрашиваю. Отношения, они не только сексуальные – ну, вы меня поняли… – но и иные. Отношения возникают при общении. Вот мы с вами сейчас общаемся. Но у нас с вами чисто деловые отношения. Я следователь, вы свидетельница. Уйдете вы от меня, да и забудете. К детям своим у вас родственные отношения. Любите вы их. Поругались с кем-то – неприязненные. Понятно? Тогда вопрос – как вы относились к Паисию? Он вам нравился? Или он для вас был таким же, как и прочие продавцы масла?

– А… – протянула женщина. – Тогда понятно. А я уже на худое подумала. Но коли так, то отношения у нас простые были. Любила я его. И он меня. Вот и все наши отношения.

Неожиданно женщина посмотрела на меня и улыбнулась. Елки-палки! Теперь передо мной сидела не простушка-толстушка, а настоящая красавица. Куда подевалась ее невзрачность? Вот, оказывается, что может сотворить с женщиной улыбка. Уж если на меня подействовало, то что говорить о мужиках, которые привозят на продажу масло? Они от такой улыбки не то что на весы или в кошелек забудут посмотреть, а жену забудут. Но все-таки под обаяние я не попал. Видел я такие улыбки. Все равно улыбка моей невесты лучше.

– Вы знали, что Паисий хотел уйти от жены?

– Как же не знать? – пожала плечами Варвара. – Я ему сама и сказала – хочешь со мной жить, чтобы все, как у людей было, уходи от жены.

– А про то, что раз он раскольник, то прежний брак незаконен, – вы ему рассказали?

– Зачем мне ему рассказывать? – пожала плечами женщина. – Паисий – он же не только красивым, но и умным мужиком был. Сам все знает, безо всяких подсказчиков. Еще он как-то батюшку бродячего слушал. Не помню, как этих батюшек называют, которые по деревням ходят да в православную веру язычников и раскольников обращают. Если из раскола уйти – надо ему крещение принимать, тогда все прежние грехи снимутся сами собой. И с бабой своей старой он не по закону жил, а в блуде.

Самое главное я узнал. Варвара Кутейникова подтвердила, что Паисий и на самом деле хотел уйти не только из семьи, но и отказаться от старой веры. Можно бы заканчивать допрос, но мне было интересно узнать и еще кое-что, не относящееся к делу.

– Варвара, а как вы с Паисием свою дальнейшую жизнь представляли? – поинтересовался я.

– А что ее представлять? – удивленно посмотрела на меня женщина. – Жили бы с ним, какие тут представления? Приехал бы он в Череповец, крещение принял, обвенчались бы мы. Дом у меня свой, а у Паисия руки золотые. И лошадь у него есть. Землю да свой дом, что в деревне, он бы, понятное дело, бабе своей оставил да сыну, но лошадь бы забрал. Жил бы у меня, потом, глядишь, свой дом поставили бы. Стал бы по деревням ездить, масло да молоко скупать. Демьяну приказчики нужны, а народа нет. А думно – так мог бы на заработки куда наняться, дрова возить или хлеб. С лошадью ни в деревне, ни в городе не пропадешь. А Господь бы дал, так и детишек бы я ему нарожала. Видно же, что мужик крепкий, хоть и в годах. Так что уж теперь говорить… Из могилы Паисия не поднимешь.

Неожиданно Варвара зарыдала. Я уж дернулся было, чтобы дать женщине водички или платок (опять платок тратить!), но она отрыдалась так же резко, как и начала.

– Вы бы меня отпустили, а? – спросила Варвара. – Не обессудьте, господин следователь, но у меня лавка закрыта, идти надо да масло солить.

– Масло солить? – удивился я. – А его разве солят?

– А как же. Пост нынче, но масло-то все равно сбивают да нам везут. Что-то и полежит, а что-то и нет. Так я его либо солю, либо перетапливаю, чтобы не портилось.

Быстренько записав показания Варвары, протянул ей протокол.

– Прочитайте. Если нет замечаний – распишитесь.

– Так я грамоты-то не знаю, – сообщила Варвара. – Скажите, где расписываются, – я крест поставлю.

Неграмотная? А как она товар принимает, деньги считает? Ну, не мое это дело. Ткнув пальцем в протокол, сказал:

– Вам ваши показания вслух зачитать? Не надо? Тогда вот здесь крестик ставьте. Но предупреждаю – могут вас на суд вызвать.

– А судить-то за что? – испугалась Варвара Петровна. – Я ничего против закона не сделала. И мужа чужого не уводила. Не-а, не стану я крестик ставить.

Ну вот же, морока какая. Крестик она ставить не будет.

– За увод мужа не судят, – успокоил я женщину. – И вызовут вас как свидетеля. Скажете, как оно было. Мол, Паисий вас полюбил, и вы его тоже, решили пожениться. Скажете, и домой пойдете.

– Все так и скажу, но крестик ставить не стану, – уперлась женщина.

Ну, понеслось! Наорать, что ли? Кулаком по столу стукнуть – мол, ставь крестик, дура, а иначе тебя в тюрьме сгною. В каком-нибудь художественном фильме так бы и показали работу царского следователя с простой мещанкой.

Я вздохнул и сказал:

– Тогда придется вас пока задержать. Не бойтесь, в тюрьму не повезу. Посидите в коридорчике, подождете. Я двух свидетелей отыщу, зачитаю ваши показания вслух, они подпишут и подтвердят: дескать, записано в вашем присутствии, от подписи Варвара отказалась.

Услышав, что придется ждать, Варвара нервно ухватила ручку и нарисовала крест.

– Все.

– Если все, так и ступайте с богом, – выдохнул я, понимая, что с этим крестиком у меня закончено еще одно дело.

Как бы его писатели назвали? Дело о несчастной любви? Или – жертва веры?

Будет время – обязательно напишу роман о том, как старый раскольник полюбил молодую и прекрасную женщину, решил порвать с расколом, за что был убит своими односельчанами, как вероотступник. И смерть ему какую-нибудь придумать – сожгли живьем или в землю живым закопали.

Но все-таки, почему Дарья убила своего мужа? За то, что тот решил оставить старую веру, или из ревности? Наверное, ответа на этот вопрос я не найду.

Отпустив вдову, решил, что бумаги приведу в порядок завтра, а еще лучше, растяну процесс денька на три-четыре – не горит. Напротив, суд мне еще и спасибо скажет, если немножко помешкаю. У них и без меня дел хватает. Нынче отправлюсь к исправнику. Надо же узнать, не появилось ли что-то интересное в наше отсутствие? А самое главное – что там с похитителем крестьянских девок? Жив он или крестьяне ему вендетту объявили, и Фрол теперь боится нос высунуть?

Шучу, конечно. Сразу не убили, так теперь точно простят. Проставится Егорушкин тестю, угостит родственников и односельчан невесты, его и простят.

Василий Яковлевич был хмур, но чисто выбрит и сосредоточен. Пожав мне руку, сразу же распорядился о чае и поинтересовался:

– О Фроле, небось, полюбопытствовать пришел?

Чего это Абрютин ко мне на ты? А, точно… Мы же в дороге с ним на брудершафт выпили, прямо из горлышка. Бр-рр. Чтобы я еще раз водку из горлышка пил! И вообще о водке ни полслова в моем присутствии.

– Само собой, – усмехнулся я. – Егорушкин, разумеется, сукин сын, но… – сделал я паузу, – но это наш сукин сын.

– Хорошо сказано, – с одобрением кивнул исправник.

– Услышал где-то, мне понравилось, – не стал я претендовать на авторство крылатого выражения[40]. – Шею Егорушкину намылить надо, но гнобить парня не стоит. Фрол-то что говорит? Чего бы ему по-человечески не посвататься?

– Так он девку выбрал просватанную, – ответил исправник. – У ее родителей да родителей жениха все уже и сговорено – и о приданом, и о наделе. После Великого поста свадьбу играть хотели. Отец жениха даже водку купил. А Фрол… Увидел девку… Да что я говорю, сам знаешь…

– Он вроде по девкам не бегал, – хмыкнул я. – Все больше замужних баб выбирал.

– Не бегал, – подтвердил исправник. – По девкам бегать, так отцы поймают, жениться придется, а бабы мужние и так дают. Нашел себе девку, венчаться хочет.

Неожиданно мне стало смешно.

– Подумалось, – пояснил я изумленному Абрютину, – вот Фрол у нас нынче женатым стал, авось да остепенится. А если какой-нибудь ухарь отыщется, фельдфебелю рога наставит? Как говорят – отольются коту мышкины слезы.

Исправник только улыбнулся, а потом вздохнул:

– Хотел же я еще в прошлый раз Егорушкина уволить, так чего пожалел?

Ну, пожалел, так и пожалел. Зато Фрол лишился надежды стать приставом, заполучить классный чин и перспективы на личное дворянство.

– А зачем увольнять? – хмыкнул я. – Как городовой Фрол человек толковый, а то, что случилось, – его личное дело. Пачевская волость войной на Череповец не пойдет, в чем проблемы? Зато, коли Фрол женился, мужья спокойно вздохнут.

– Увы, Иван Александрович, увы, – покачал головой исправник. – Сам знаешь, что городовой, да еще и в чине фельдфебеля, – фигура значимая, государственная, своим поведением в быту и на службе должен обывателям и крестьянам пример показывать. Мне уже доложили, что Шорин, гласный Думы, моралист хренов, на заседании хочет вопрос поставить. Дескать, отчего исправник попустительствует разврату?

– Поставит, так и хрен с ним, – хмыкнул я. – С какого бодуна Городская дума в полицейские дела вникать станет? А Фрол – плохо, конечно, сделал, но не из-под венца невесту увел, не мужнюю жену. Чего пыль поднимать?

– Шорин на меня зуб имеет, – пояснил исправник. – Ухтомский как-то его младшего сына в кутузку запер за драку, так купец ко мне прибежал, мол, выручайте, Василий Яковлевич, а я его куда подальше послал. Толку-то от Шорина не будет, но вонь поднимется. Он ведь еще с земством дружбу водит, а с теми у нас постоянные конфликты. Им только повод дай. И губернатору отпишут, и в газеты.

Смелый купчина. Супротив исправника не боится выступать. Не иначе силу за спиной чует. А, он на земство уповает? Подозреваю, наше фрондерское земство и закрыть могут[41].

Абрютин встал, нервно прошелся по кабинету.

– Не знаю, что и делать теперь. Уволить надо, а у меня морального права уволить нет. Сами знаете, что у меня самого рыльце в пушку.

У Василия Яковлевича, насколько помню, очень схожая ситуация была. Родители будущей жены не хотели отдавать дочь за подпоручика – бедный, да и война скоро. Убьют, останется дочь молодой вдовой. Абрютин тогда вместе с любимой девушкой плюнул на все запреты и обвенчался. Поначалу, конечно, неприятности были, но все улеглось. И супруга – замечательная женщина, сын учится в гимназии в Вологде. А что еще нужно? А тут какой-то купец Шорин волну поднимает. Да, Шорин. А где-то я эту фамилию слышал. Но не в контексте современности, а в историко-краеведческом. Вспомнил!

– Вы сказали, фамилия гласного Шорин? Вот только бы не Шорину об украденных девках толковать. Чья бы телушка мычала, а его бы молчала.

– А что такое? – заинтересовался Абрютин. Потом встрепенулся: – Да, мы же на ты уговаривались? Или примерещилось?

– Нет, не примерещилось, – улыбнулся я. – Было такое. Не помню, правда, после которой бутылки это было…

Если все время обращались на вы, то перейти на ты сложно. Из опыта прошлой жизни знаю.

Абрютин, потерев виски, смущенно сказал:

– Вчера полдня с постели не мог встать. Рюмочку попросил у супруги, но та говорит – пост. Походила вокруг меня, повздыхала, но принесла. Сказала – грешник, мол, ты, да еще и пьяница, но все равно жалко. Придется за тебя, дурака этакого, грех на душу взять.

– Вера Львовна – она святая, – улыбнулся я. – Пусть и поругает супруга, но все простит. И грех возьмет за него. Такова участь русских женщин.

Исправник, довольный за супругу, заулыбался, а я вспомнил про Федышинского.

– Кстати, а что с нашим эскулапом? Жив хоть?

– А что с ним станется? – засмеялся Абрютин. – После того как мы вас домой проводили…

– Выгрузили, – уточнил я для порядка. – И на ты уговаривались.

– Ну, пусть так, – не стал спорить исправник. – Так вот, после твоего дома доктор предложил в трактир зайти. Я ему говорю – ночь, закрыто все, а он – трактирщик откроет. Тем более – как это исправнику не открыть? Но я проявил упорство, да и лошадь надо было в конюшню ставить. Лошадь не виновата, если хозяева дураки… Как ты в прошлый раз выразился? Накундехаемся до поросячьего визга? Вот мы с тобой и накундехались.

Если бы другое слово сказал, так исправник и не запомнил бы. А вот такие словечки отчего-то в памяти застревают.

– Так что подъехал я к участку – а если по правде, то лошадь сама довезла, – а там Егорушкин стоит, с ноги на ногу переминается. Я ему приказал нас по домам развезти, а лошадь в стойло поставить. Может, фельдфебель мне сразу хотел про девку рассказать, но не до него было, – закончил свой рассказ Абрютин и спохватился: – Иван Александрович, ты что-то про Шорина стал рассказывать, а я тебя перебил. Прости.

– Ничего, – махнул я рукой. – Только не про самого Шорина, а про его батюшку. Ты же, Василий Яковлевич, знаешь, что я историей города интересуюсь?

– Н-ну…

– Мне городской архивариус Михаил Артемович как-то забавную переписку показывал. Дело это давненько было, лет сорок назад. Помещик Самосадов жалуется капитан-исправнику, что купец третьей гильдии Шорин у него Зинку увез, дворовую девку, а сам отпирается – дескать, нет у него никакой девки, ничего не знаю.

– Шорин? – повеселел исправник.

– Именно так, – подтвердил я. – Степан Тимофеевич Шорин, родной батюшка нашего купца второй гильдии Михаила Степановича, украл у помещика его собственность – дворовую девку Зинку. А мамку, как я справлялся, у Михаила Степановича Зинаидой зовут. Жива еще да и бодра. Не знаю, как папаша с помещиком рассчитывался, выкупал ли жену или помещик так вольную отписал. Но если бы батюшка нашего гласного не украл его матушку, так не было бы на свете купца Шорина. Если что – ты о том Шорину намекни. Если в газетенке хотя бы намек появится – то сразу сделаем подборку о предках купца. Я архивариусу два рубля выдам на свечи, он такого понакопает! А дадим пять – отыщет такое, чего и не было.

Исправник хохотнул, потом задумчиво почесал щеку.

– Но рапорт-то губернатору все равно писать придется. Дело-то такое, что канцелярию губернатора уведомить нужно. Я-то, допустим, Егорушкина увольнять не стану, отправлю его куда-нибудь вместе с молодой женой.

– В Пачевскую волость, вместо Микешина, – подсказал я.

– В Пачу отправлю – мужики обидятся. Решат, что над ними издеваются. Привыкнут потом, куда денутся, но зачем сразу против урядника народ настраивать? Я его в Ольховскую волость определю, там тоже вакансия. Но ежели губернатор прикажет нашего балбеса уволить?

– Тогда лучше так сделать, – решил я. – Ты рапорт напиши, зарегистрируй, но отправим его не с обычной почтой, а с частной, с моей – чтобы бумага на глаза его высокопревосходительству не попалась. А с вице-губернатором договоримся. Я батюшку попрошу, чтобы он какую-нибудь резолюцию наложил – типа, поставить на вид, а его высокоблагородию господину исправнику лично проследить, чтобы Егорушкин венчаться пошел.

Потом мне в голову пришла еще одна идея.

– О, Василий Яковлевич, а ты ведь не взыскание, а благодарность можешь получить!

– Благодарность?

– Ну да. Егорушкина поженишь, считай, что этим ты спасешь честь добропорядочных обывательских жен.