Позавтракал, разобрал барахло, набросал целый ворох одежды, предназначенной в стирку, – не только белье, но и штаны, в которых ездил в Пачу. Кажется, нигде специально не пачкался, но штаны отчего-то грязные. Прачка придет, заберет. Еще странно – откуда столько одежды взялось? Когда уезжал, казалось, что немного.

Озадачил Нюшку глаженьем нового мундира, в котором я собирался жениться. Но до осени успею новый построить. Тем более что нужно подарочный орден «выгулять». Не цеплять же его к старому кителю?

Сам принялся за бритье. Хорошо, что в двадцать один год волосы на щеках и на подбородке относительно нежные, и щетина не так заметна, но все равно следует содержать себя в порядке. Еще нужно к парикмахеру зайти, постричься. А то оброс, аки сволочь, волосы скоро на уши полезут. Но на службу я сегодня не выйду, пусть считают, что я до сих пор в командировке. А чего я опять волнуюсь? Воскресенье же.

Полная идиллия и все при деле. Анна Игнатьевна сосредоточенно наглаживает стрелки, я бреюсь, поглядывая в старое зеркало. Уже думал, чтобы новое завести, но смысла нет.

– Иван Александрович, забыла сказать – от госпожи Десятовой позавчера горничная прибегала, сказала, что Елена Георгиевна и прочие дамы приехали. Мол, в гости не приглашают, но будут рады видеть…

Нюшка, твою дивизию! Да чтобы тебя муха цеце укусила. За язык.

– Ой, Иван Александрович, как вы сильно порезались, давайте я бумажкой залеплю.

Лепи, деточка, что уж теперь делать? Авось не так и глубоко, а Леночке не привыкать видеть будущего мужа с поцарапанной мордой. Она уже пообещала, что после свадьбы сама станет меня брить или наймет приходящего брадобрея.

– А батька, как порежется, порошок из чертова пальца берет – тетя Дуня ему отсыпала, – да прямо на порез сыплет. Еще слышала, в аптеке квасцовый карандаш продают. Им можно прямо по порезу поводить, кровь останавливается.

Что такое чертов палец знаю – окаменелость какая-то, в детстве собирали, а про квасцовый карандаш никогда не слышал. Но перед девчонкой признаваться неудобно. А если кровь останавливает – надо купить. Можно и Нюшку послать, могу и сам купить – аптека рядом с нашим судом, на углу. А кухарку лучше иным озадачить. Что там у нее паленым пахнет? Никак шерстью?

– Ань, что у тебя горит?

– Ой, Иван Александрович, простите! Я же утюг на ваши штаны поставила и отвлеклась.

На моих новых брюках в самых худших традициях советских кинокомедий ржавым треугольником выделялось подпаленное пятно. Ладно бы на заднице, где не видно, а тут сбоку. Теоретически носить эти брюки еще можно, но некрасиво. Не везет мне со штанами.

– Эх, Нюшка-Нюшка, – вздохнул я.

Надо бы поругать, а то и отлупить юную служанку, но куда там. Вон, уже и слезы текут. И язык не повернется дурное слово сказать, не говоря уж о том, чтобы поднять руку на девчонку.

– Иван Александрович, я нечаянно, – зашмыгала носом Нюшка. – Я вам деньги за штаны отдам.

Я только махнул рукой, поднял утюг. Ну, ни хрена себе! Такой штукой мышцы качать в тренажерке, а не штаны гладить. И я заставлял ребенка ворочать эту несусветную тяжесть? Я из-за Натальи переживал, когда та глажкой занималась, но хозяйка-то – взрослая женщина, привычная к утюгам, а здесь девчонка. Можно сказать – прислуга-стажер. К стажерам нужно относиться с пониманием и сочувствием.

– Аня, а утюги полегче бывают? – поинтересовался я.

Нюшка, слегка удивившись вопросу, ответила:

– Бывают и полегче, только ими гладить хуже. В большой угольков горячих подкинешь, он долго не остывает, а маленькие утюжки часто греть приходится. И греть негде – плиты-то здесь нет.

Чувствую, придется мне самому учиться гладить. А в гости к невесте пойду в партикулярном платье. Ха… А ведь его тоже нужно отпаривать и стрелки навести. Это вам не костюм из двадцать первого века, который повесил на плечики, так и висит он себе, а когда понадобился – схватил, надел, и гладить не надо. Кто бы догадался в здешние натуральные ткани чуток полиэстера или еще чего-то искусственного добавить.

Отпаривать брюки и пиджаки мне давно не приходилось. Но вспомню, ничего сложного нет.

Впрочем, костюм мне гладить Нюшка не позволила. Дескать, не барское это дело, к тому же утюг, он вовсе и не тяжелый, а глажка – это ее прямая обязанность. И деньги за испорченные штаны она отдаст. А если эти хозяин собирается выбросить, так она их домой отнесет, а тетя Галя для Петьки перешьет. Спорить не стал. Хочет – пусть деньги возвращает, только в рассрочку, по пять копеек в месяц. Как раз к совершеннолетию и вернет. А за это время придумаю, как избавить девчонку от долга.

Все погладили, побрились, порезы на морде хозяина заклеили. Кухарка уже приступила к нарезке овощей для обеда. А вот теперь у меня точно пост, и отмазки никакой нет. Подождав, пока девчонка не закончит, спросил:

– Аня, а ты Платона Демина знаешь?

– Не-ка, – помотала головой юная прислуга.

Действительно, откуда ей знать всех торговцев?

– Торговец, масло у мужиков скупает. У него еще сестра вдовая имеется, – начал объяснять я.

– А, так это Никодимыч, коли сестра у него вдовая, – сразу же вспомнила Нюшка. – Его по имени-то никто не зовет. Масло мы ему раза два сдавали, но он из-за каждой копейки торгуется, а его сестрица – та удавиться готова за грош. Сестру Варварой зовут. Ну, тетка Варвара. Она немолодая уже – лет тридцать, но еще ничего, мужа похоронила два года назад – он запил сильно, с причала упал и потонул. Тетка Варвара в своем доме живет, Никодимычу торговать помогает.

– Ты про эту Варвару что-нибудь знаешь? – осторожно поинтересовался я.

– А вам зачем? – сразу же насторожилась Нюшка.

– Анна, если начнешь мне дурацкие вопросы задавать, я на тебя точно рассержусь.

Нюшка хмыкнула. Она уже усвоила, что если ее называют Анной, но без отчества, значит, хозяин и на самом деле собирается рассердиться.

– Я про тетку Варвару только всего и знаю, что вдовая она и брату помогает, вот и все. Вроде свой дом у нее. Могу поузнавать, – пообещала девчонка.

Оказывается, хоть что-то в этом городе есть, о чем не знает юная кухарка. Значит, будет возможность расширить знания.

– Вот и поузнавай. Мне о ней информация нужна. Что она за человек, как себя ведет. Если какая-то сплетня есть – тоже неплохо. Слухи какие-нибудь… Надыбаешь что-то интересное – считай, половину штанов отработала. Ну ты поняла.

– Поняла. А что такое надыбать? Что-то узнать?

– Именно так, – кивнул я, хотя в моем мире слово «надыбать» означало приобрести. Эх, испохабил я русский язык неологизмами, да еще и не самыми лучшими. Но ничего, наш язык сильный, он только богаче станет.

– Я щи в печку поставлю, а потом дыбать пойду, – сообщила Нюшка.

– Куда пойдешь? – не понял я.

– Так дыбать и пойду, – невинно объяснила девчонка.

Ох, спрашивается, кто учит ребенка плохому?

Анна Игнатьевна умчалась «дыбать» информацию, касающуюся пассии убитого раскольника, а я тем временем окончательно разобрался с вещами и всем прочим. Руки чесались привести в порядок бумаги, касающиеся смерти Ларионова, но мужественно запретил себе это делать – а чем я завтра на службе стану заниматься? Правда, нужно отчет о поездке написать, в канцелярию его сдать, но это недолго. Так что о делах – завтра.

Зато почистил револьвер, убрал его в стол, а потом решил сходить к парикмахеру, чтобы иметь при встрече с невестой приличный вид.

И тут раздался стук в дверь. Пришлось идти открывать.

К моему удивлению, за дверями обнаружил господина Сомова-младшего. Вернее – уже не младшего, а просто Сомова. Поручик нынче глава семьи.

– Мне нужно с вами поговорить, – сказал поручик Сомов вместо приветствия, глядя куда-то поверх моей головы.

– Говорите, – разрешил я.

Поручик сделал шаг, пытаясь войти в дом, но наткнулся на меня.

– Говорите, – повторил я.

– Невежливо разговаривать во дворе. Не хотите впустить меня внутрь?

– Нет, – покачал я головой.

– Я желаю поговорить с вами, – настаивал поручик.

Он, видите ли, желает. А кто сказал, что я с ним желаю говорить? Все, что он мог сказать, мог бы сказать во время допроса. Но вслух спросил:

– Вы хотите мне рассказать что-то новое? Нечто, касающееся смерти вашего отца?

– Да, это касается убийства моего отца.

– А какой смысл? – удивился я. – Расследование по факту убийства вашего батюшки я провел, дело передано в суд. Теперь я уже ничего не могу сделать. Или вы хотите сделать заявление о том, что убийца не госпожа Зуева?

Нет, такое заявление из области фантастики. Но если это и так, то лучше с этим к прокурору. Тот остановит начавшийся процесс судопроизводства, я получу открытое дело обратно.

– Я желаю поговорить с вами о тех показаниях, которые вы дадите суду.

Вот оно как. Любопытно. Что ж, придется впустить. Да и стоять в сенях в одном халате холодновато. Или послать Сомова куда подальше? Ладно, поговорю. Что я теряю? И законом это не запрещено.

Я пока еще и сам не знаю – станут ли меня привлекать в качестве свидетеля или ограничатся моим рапортом? Это уже решать прокурору или адвокату. Прокурору я не особо нужен, а вот для защиты мои показания покажутся важными и полезными. Придется давать пояснения и по жалобе самой Зуевой – какие меры принял, что сделал и что не сделал, – да и по самому расследованию убийства вопросы ко мне возникнут. Теоретически словам дворецкого, не задокументированным как полагается, а переданным мной, могут и не поверить. На официальном допросе старый хрен все отрицал. А как уж сопоставить его первичные показания с протокольными, присяжные решат. Думаю, присяжный поверенный убедит заседателей в том, что правду слуга сказал изначально, а уж потом соврал.

Мы прошли в дом. Не стал предлагать Сомову раздеться – я его в гости не приглашал, просто кивнул на стул. Дождавшись, когда поручик сядет, сказал:

– Слушаю вас внимательно.

В той своей жизни, если меня встречали такой фразой – мелкий ли чиновник, секретарша ли, – ужасно хотелось чем-нибудь кинуть в говорившего, а потом уйти. Увы, не всегда это удавалось. И Сомов пусть терпит.

– Господин Чернавский, если вы станете давать показания, то вы не должны упоминать того, что услышали от моего дворецкого.

Ого, он уже называет дворецкого своим? Не иначе поручик собрался подавать в отставку. А он наглец, однако. Ишь, я не должен.

– Напомните, Сомов (обращение соответствует моменту), – о чем я не должен упоминать?

– Вы не должны упоминать о том, что дворецкий слышал, как я сказал отцу о кольце под подушкой.

– Вот как? – усмехнулся я. – Как вы себе это представляете?

– Да как угодно. Скажете, что ошиблись, неправильно истолковали, вот и все.

Забавно. На суде я должен опровергать самого себя? С каких таких рыжиков?

– Назовите мне хотя бы одну причину, почему я не должен об этом упоминать?

– Потому что это ложь, – заявил поручик. – Дворецкий не говорил вам, что он слышал наш с отцом разговор. Это ваш домысел.

– Если это мой домысел, что вас смущает? – пожал я плечами. – Я на суде скажу, что слышал от дворецкого, он даст показания, что ничего не было. А вы, как честный человек, на голубом глазу заявите, что никакого кольца под подушку гувернантки вы не подкладывали, вот и все, а слова следователя – гнусность и инсинуация.

– В любом случае на мою репутацию будет брошена тень. А я не из тех людей, которые не дорожат своей честью. Я не судейский чиновник, а офицер. Моя честь и мои погоны – не пустой звук.

Опять хамит. Будь передо мной кто-то другой, возможно, и поверил бы. А еще бы поверил в то, что мне действительно примерещилось, что дворецкий и на самом деле что-то сказал. А этот мне про дворянскую честь говорит. Чего не люблю, так это высокопарных слов. Нет уж, я верю словам Зуевой. Несмотря на то, что она убийца и бедная гувернантка, она мне гораздо симпатичнее, нежели офицерик, позорящий свои погоны не очень красивой историей. Другое дело, что вслух о своих симпатиях и антипатиях я говорить не имею права. Как сказала обо мне подруга Зуевой – я только машина.

– Честь, Сомов, дело наживное, – утешил я поручика. – Год-два подождете, и все уляжется само собой. В полк вам никто сообщать не станет, а если узнают из газет – уйдете в отставку. Из Череповца, кстати, тоже можно уехать. Вы теперь богатый человек, продадите усадьбу, имение да купите квартирку где-нибудь в Петербурге, а то и в Париже. В Париже, кстати, дешевле. А умные люди все поймут правильно. Впрочем… Желаете защитить свою честь? Тогда посоветую вам нанять адвоката – пусть он от вашего имени подаст на меня в суд за клевету.

Если Сомов соберется судиться со мной, то адвоката ему лучше нанять московского либо столичного. Здешние не захотят с этим делом связываться. И сынок вице-губернатора им пока не по зубам, да и дело плохое. А столичные хотя бы денег заработают.

– А вы, господин следователь, неприятностей не боитесь?

– Каких, интересно?

– Допустим, я вас на дуэль вызову? – спросил поручик. Скривился в презрительной усмешке. – Скажете, небось, дуэли запрещены? Да, Чернавский, вы так и скажете. Мы – офицеры, мы свою кровь проливаем за государя нашего и за отчизну нашу, пока вы в кабинетах сидите и на порядочных людей поклепы возводите. Если вы не согласитесь изменить свои показания – я вас вызову. А еще дам вам прилюдно пощечину и назову трусом.

Он это всерьез? Конечно, официально дуэли запрещены, но все равно нет-нет да и случаются. Офицер не имеет права вызывать на дуэль штатского – слишком неравны силы. Штатский же может послать секундантов к военному, а уж принимать или не принимать вызов – это на усмотрение самого офицера. Обычно не принимают. Убить или ранить на дуэли штатского чести офицеру не сделает. С ним после этого попросту перестанут иметь дело все сослуживцы. А уж угрожать дуэлью судебному следователю, так за одно это можно остаться без мундира, а то и куда подальше отправиться.

Я посмотрел на поручика. В голосе пафос, а в глаза мне не желает смотреть. Ишь ты, дуэлью пугает!

– Подождите минутку, – попросил я.

Без лишних объяснений пошел на кухню. Надеюсь, у Нюшки не все поленья отправлены в печку? К счастью, одно осталось. То, что надо. Вернувшись в комнату, поставил полено на стол, прямо перед носом Сомова, и спросил:

– Нравится?

– Чернавский, что за глупые шутки?

Сомов попытался вскочить со своего места, но я оказался сильнее поручика. Надавив ему на плечи, заставил остаться на месте.

– Поручик, вы классику знаете? – поинтересовался я.

– Какую классику? – обомлел поручик, уставившись на полено.

– Я вам сейчас процитирую. Островский, если не ошибаюсь, – любезно пояснил я. – В его пьесе главный герой говорит: «На дуэль я тебя не вызову, а вот ноги-то я тебе переломаю»[39]. Правда, он об этом говорит любовнику своей жены, но для вас это несущественно. Так вот, господин Сомов, если вы попытаетесь вызвать меня на дуэль, то вызова я не приму. А если пощечину мне дадите, так знайте – секундантов к вам не пришлю, да и нет у меня таких друзей, которые бы могли стать секундантами. Повторяю еще раз – стреляться я с вами не пойду, а вот ноги вам переломаю.

Вот это точно. Из друзей у меня только Абрютин соответствует требованиям, что предъявляются к секундантам. Но просить череповецкого исправника стать секундантом я не рискну. Не знаю, каковы будут последствия, лучше не рисковать.

– Еще я вам скажу, что вы сделали большую глупость, явившись ко мне. Вот теперь я точно уверен, что именно вы подкинули гувернантке злополучное колечко. И вот еще что – я обязан доложить о вашем визите своему непосредственному начальнику – председателю окружного суда. И на суде заявлю, что вы мне угрожали дуэлью, если не поменяю свои показания.