Мы с Леночкой вели себя выше всяких похвал. Целую неделю не целовались и не обнимались, даже за руки боялись взяться. Только на заутрене, словно случайно, я успевал ухватить нежную ладошку своей невесты и быстренько ее пожать. Еще разрешалось идти рядышком от храма до дома Десятовых. Но обращались друг к другу исключительно на вы да еще и по имени-отчеству.

А тут старшие родственницы словно взбесились. Или озверели. Леночке даже запретили выбегать из гимназии, чтобы повидаться с женихом. Дай им волю – все наше общение свели бы к письмам. Век-то эпистолярный, блин. Но, слава богу, до такого они не дошли. Но все равно контроль был надежным. Если отворачивалась матушка, на нас глазела тетушка. Вообще-то совсем недавно Анна Николаевна вела себя как нормальный человек. Пусть и ругалась, и меня выставляла, но была гораздо мягче. Да и Ксения Глебовна выглядела несколько иной. Скажем так – более гуманной. Неужели и на самом деле кто-то пустил нехорошие слухи? Мне-то, с менталитетом двадцать первого века, по барабану, если кто-то начнет трепать, что сплю со своей невестой. Не с чужой же мне спать, верно?

Но на самом-то деле я зря хорохорюсь. Девятнадцатый век на дворе, пусть уже его последняя четверть, но предрассудков еще много. Так что и я волей-неволей поддаюсь под влияние всех этих веяний. Начинаю думать – как бы чего не вышло, и как бы кто плохо не подумал.

А ведь поверьте, что-то в этом есть… В том смысле, что жених с невестой до свадьбы не позволяют себе ничего лишнего. Даже касание руки, не говоря уж о поцелуе, уже счастье.

И мне обидно, что есть какая-то сволочь, пытающаяся таким способом очернить и меня, и Леночку.

Узнать бы кто, поговорил бы с этим сплетником… Есть у меня пара кандидатов на эту роль, связанных родственными узами, но, как говорится, не пойман – не вор. Одно лишь знаю, что клеветник (или клеветница) рано или поздно себя выдадут.

Но все-таки, раз время этого требует, значит, и мы с Леночкой ведем себя чинно и благородно. Поэтому мне дозволено-таки явиться вечером в дом невесты, чтобы тихонечко посидеть, попить чайку (без сахара и без пирожных), поговорить о погоде, порассуждать о будущей семейной жизни.

Так вот и уселись – Анна Николаевна во главе стола, рядом Лена, а будущая теща рядышком. Ишь, сидит да еще и заглядывает под стол. Что она там хочет увидеть? Или контролирует – не касаемся ли мы с дочкой ногами друг друга? Киндер гартен какой-то.

Так что сижу как дурак, пью слабенький чай (крепкий, говорят, цвет лица портит) из стакана с подстаканником, закусываю ржаным бубликом (без варенья!) и не знаю, что бы такого этакого сказать для поддержания разговора. По крайней мере, о расследовании убийства в деревне Замошье говорить не хочется, равно как и об умыкании фельдфебелем Егорушкиным крестьянской девки.

Впрочем, Череповец нынче волнует более важная новость – следствие по делу господина Иннокентия Андреевича Фаворского, директора Череповецкой окружной тюрьмы. И вот об этом деле мне нынче говорить можно, потому что это дело не мое!

– Иван Александрович, отчего расследование о злоупотреблениях в тюрьме ведете не вы? – поинтересовалась будущая теща.

– Потому что я некоторым образом заинтересованное лицо, – пояснил я. – Расследование инициировал губернатор, его поддержало… – я напрягся, но сумел вспомнить полное название, – Череповецкое тюремное отделение Новгородского комитета Общества попечительства о тюрьмах, членом которого я являюсь. Любой адвокат, защищая директора тюрьмы, скажет, мол, Чернавский – заинтересованное лицо, он мог и сфальсифицировать дело. У нас нужно учитывать не только дух, но и букву закона.

Тут я душой не кривил. Решение принимал окружной прокурор господин Книсниц. Тоже, кстати, из числа членов благотворительного комитета, но для него имеется «отмазка» – Эмиль Эмильевич не участвовал в заседании, на котором выносился вопрос о проведении следствия. И основанием для проведения проверки стало не только поручение из канцелярии губернатора, но и доклад мещанина Пятибратова – казначея Череповецкого тюремного общества и нашего некоронованного «сапожного короля». Среди его работников – а Леонтий Васильевич не боялся брать к себе бывших заключенных – по чистой случайности оказался бывший «сиделец» окружной тюрьмы, поведавший хозяину о специальной камере с печкой для обжига керамических игрушек.

И судебный следователь Чернавский, с подачи которого все пошло, совершенно не при делах. А уж крестьянская девчонка, случайно нашедшая дымковскую игрушку, даже нигде не упоминалась. К чему мне лишнее? Да и батюшка посчитал, что мне для будущей карьеры не стоит проводить следствие, если по делу проходит чиновник, состоящий в структуре МВД.

А я, по правде-то говоря, был очень рад, что имелись законные причины отмазаться от этого дела. Представил, сколько людей придется допрашивать! Есть директор – господин Фаворский, есть смотритель тюрьмы – коллежский асессор Афанасий Петрович Бухвостов, имеются офицеры тюремной стражи – четыре человека, есть и сама стража: внешняя – двенадцать человек и внутренняя – надзиратели, еще двенадцать. Я уже помалкиваю про арестантов, которых задействовали для изготовления игрушек.

Будущая теща поджала губы и сказала:

– Встретила сегодня господина Полозкова. Жалуется, что очень устал. И что ему пришлось снимать номер в гостинице на две недели, а это дорого. Гостиницу ему оплатят потом, а пока приходится тратить деньги из собственного кармана.

А кто виноват? Виноват ее собственный муж, мой будущий тесть, говоривший и мне, и Лентовскому, что судебный следователь по Белозерскому уезду титулярный советник Полозков предпочитает сидеть в своем кабинете, а выезжать на место преступления не считает нужным. Тестюшка еще предлагал мне отправиться в Белозерск, поучиться у умного человека. Я слова статского советника Бравлина запомнил. Конечно, Георгий Николаевич потом извинился, говорил, что неправ. И коллега из города на Белом озере ни в чем не виноват. Но когда начинал думать, что кто-то просиживает штаны, пока я бегаю, как Полкан, за такое же жалованье, у меня начиналась амфибральная асфиксия. Проще говоря – жаба душит.

Вот пусть Полозков поработает.

Книсниц поначалу хотел поручить дело Литтенбранту – этот поближе, сумеет приезжать если не каждый день, так через день, но я отговорил. Напомнил, что Полозков тоже не простой следователь, а следователь-важняк, как и я, значит, имеет право вести работу по всему судебному округу, а Петр Генрихович лишь по своему участку.

Титулярный советник Полозков получил эту должность давно, еще тогда, когда окружной суд располагался в Белозерске, а не в Череповце. А тут, вишь, суд переместили, а должность не отобрали.

Разумеется, можно бы задействовать и Литтенбранта, если бы Лентовский дал распоряжение о его прикомандировании в Череповец, но прокурор, выслушав мой довод о том, что Петр Генрихович недавно женился и негуманно разлучать его с молодой женой, согласился на Полозкова.

Свой минус, разумеется, во всем этом был. Пока приказ из Череповца дошел до Белозерска, пока титулярный советник приехал, пришел в окружную тюрьму с обыском, директор уже успел замести кое-какие следы. И камеру, служившую мастерской, приказал привести в надлежащий вид, и печь для обжига игрушек сломать. Да и саму «Дымковскую игрушку» успели спрятать, или попросту выбросить. Жалко.

Когда мы беседовали с Книсницем о вызове следователя из Белозерска, нечто подобное и предполагали. Но прокурор согласился, что принципиально это ничего не изменит. Камера все равно носит следы перестройки, от печки остался фундамент. Так что от суда и лишения мундира Фаворскому не отвертеться.

Но у меня имелся и свой резон, личный, в чем-то и шкурный, сделать доброе дело коллеге, ставшему мужем моей бывшей любовницы. Вряд ли мой Литтенбрант сумеет каждый вечер возвращаться в Нелазское. А где он будет останавливаться в это время? На гостиницу, после расходов на свадьбу, денег у него нет. И что, станет ночевать у меня? В том смысле, что у себя, коли это дом его супруги. Зачем он мне нужен? Это и кровать искать, и Нюшке лишнее беспокойство – коллегу и кормить надо.

И еще есть один момент, из-за чего я не хотел бы лишний раз встречаться с Петром Генриховичем. Как ни крути, но у меня есть некое чувство вины перед ним. Хотя, если подумать, так я ни в чем и не виноват.

Только подумал о Нюшке, как Анна Николаевна, словно бы подслушав мои мысли, спросила:

– Иван Александрович, вы довольны своей прислугой? Мне мои девушки сказали, что она молоденькая совсем, едва ли не девчонка.

– Девчонка, – согласился я. – Искал постарше и поопытнее, но где ее взять? Некоторые огрехи допускает, но очень толковая.

Нюшку пока надо хвалить, а испорченные штаны оставим за скобками. В принципе, штаны, пусть и с ржавым пятном, носить можно.

– Готовит выше всяких похвал, – продолжил я, – дом в чистоте содержит. Опыта маловато, но это искупается старательностью. Думаю, когда у нас с Леночкой… виноват, с Еленой Георгиевной, будет свой дом, то Анну можно смело поставить не в горничные или кухарки, а управляющей. Ну, применительно к ее полу – экономкой. Все траты очень тщательно проверяет, приходо-расходную книгу завела. Грамотная девчонка, а арифметику лучше меня знает.

Дамы заулыбались. Правильно, как это крестьянская девка может знать арифметику лучше студента физико-математического факультета? И невдомек моим будущим родственницам, что я говорил чистую правду.

– А сколько ей лет? – поинтересовалась тетушка. – Двенадцать или тринадцать? Не рановато ей в экономки?

– Четырнадцать, – ответил я. – Но Анна Игнатьевна, пусть и малолетняя, всех слуг застроит… В том смысле, – заторопился я разъяснить непривычный термин, – что заставит себя слушаться и соблюдать порядок.

Нюшка-экономка не только слуг застроит, но и хозяев, если понадобится. Но об этом я не стал говорить вслух. Неудобно же, если признаюсь, что кухарка мной управляет. С другой стороны – надо же ей на ком-то тренироваться перед тем, как управлять государством?

– Вчера моя юная кухарка заявила, что из денег, выделенных ей на хозяйство, за неделю смогла сэкономить два рубля, – усмехнулся я.

На самом-то деле Нюшка говорила о полутора рублях, но округлил.

Думал, что женщины меня поддержат, посмеются – ну два рубля, не велики деньги, но обе старшие родственницы одобрительно закивали. Ну да, это я до сих пор не научился тратить деньги. И жалованье приличное, и родители подкидывают денежку. А посидел бы месячишко рублях на пятнадцати, сразу бы понял, почем трудовая копейка. А два рубля, это сколько на наши деньги? Пытался прикинуть, получилось не меньше десяти тысяч. Если не больше. За месяц Нюшка сколько мне сэкономит? Червонец? Того и гляди, сам считать научусь. А червонец-то – это приличные деньги.

– Иван Александрович, а зачем вам с Еленой управляющий, не говоря уже об экономке? – нахмурилась будущая теща. – Мне кажется, моя дочь сама прекрасно справится с прислугой.

В принципе, Ксения Глебовна права. Пусть в женских гимназиях и нет такого предмета, как «управление персоналом» или «теоретические основы клининговой службы», но дворянская девушка уже в семье получает необходимые навыки. Кстати, недавно выяснил, что в гимназиях девушки учатся рукоделию. И белье штопают, и крючком вяжут, и даже сумеют себе платье сшить. И на машинке вышивать умеют. Прямо-таки не барышни на выданье, а коты Матроскины. Нет, кот на машинке вышивать умел, а здесь даже «Зингеры» еще не появились, хотя они уже есть[42].

– А зачем хозяйке дома себя утруждать? – парировал я. – К чему отдавать приказы кухарке, горничным или истопникам. Кто там у нас еще должен быть? Няньки, даст бог, потом бонны какие-нибудь, гувернантки. Зачем иметь дело с толпой слуг? Проще с одной экономкой. Поставили экономке задачу – пусть исполняет. И проследит, и проконтролирует.

– Простите, Иван Александрович, а чем же станет заниматься ваша жена? – недоуменно вытаращила глаза теща. – Муж добывает средства к существованию, жена в это время блюдет дом. Елена сама присмотрит за прислугой. В крайнем случае – я приеду, помогу.

Вот уж кого мне не хватало, так это тещи! Мне в прошлой жизни одной хватило.

– А моя жена станет меня любить, – посмотрел я на Леночку. Та зарделась, но вроде бы не возражала.

– Любить – это понятно. Но что она делать-то станет? – не унималась теща.

– Саморазвиваться станет, – брякнул я первое, что мне пришло в голову.

Все три женщины, сидевшие за столом, запереглядывались. Этого слова, так любимого женщинами будущего, в здешнем обиходе нет, еще решат, что считаю свою невесту недостаточно развитой. Надо срочно сказать нечто умное, чтобы сгладить ситуацию.

– Мужья, как известно, во время службы дичают, – пустился я в пояснения. – Вот недавно в командировке был, аж две недели. За это время не то что книг не читал, даже газеты в глаза не видел. А у Лены, как я уже понял, настоящий талант педагога. Так что, очень надеюсь, что супруга в мое отсутствие займется собственным образованием – образование ведь гимназией не заканчивается, верно? Книги станет читать, музыкой заниматься. Заодно и меня подтянет до собственного уровня.

– Ваня, если ты так думаешь… – начала Леночка, но тут же была прервана родственницами.

– Елена, мы же тебя просили! Обращайся к своему жениху лишь по имени и отчеству! – гневно потребовала матушка.

– Маменька, а, может, хватит уже? – сдержанно попросила Лена.

У Леночки железная выдержка. Иная бы психанула. Но девушка из другой эпохи.

А я ее поддержал:

– Ксения Глебовна, действительно, может, и на самом деле хватит? Понимаю, что целоваться в Великий пост неприлично, да и грешно, но с именами и отчествами уже перебор. Как-то ненатурально звучит, если жених с невестой обращаются друг к другу – Иван Александрович… Елена Георгиевна.

Ксения Глебовна посмотрела на золовку, пытаясь найти в ней поддержку, но Анна Николаевна вдруг встала на нашу сторону.

– Ксения, вот здесь я с молодежью согласна. Пусть Иван Александрович и Лена обращаются друг к другу как хотят. Можно подумать, что вы с Георгием именовали друг друга с вичем до самой свадьбы!

– Мы – нет, но мы-то совсем другое дело, – вспыхнула матушка Леночки. – Но мы с ним перед свадьбой виделись всего несколько раз. Какие там поцелуйчики! Мы рядом друг с другом стеснялись постоять. Зато и слухи о нас не распускали.

– Маменька, я тебе уже говорила, – ответила Леночка с недовольным видом. – Те сплетники, которые болтают, они несчастные люди. А мы с Ваней ничего не боимся! Правда?

– Ленусь, так кто бы сомневался! – развел я руками, едва не опрокинув пустой стакан. – Мы с тобой знаем правду, а до остальных нам нет дела. И пусть все сплетники и завистники сдохнут от зависти!

– Вот и славно!

Лена соскочила со своего места, подбежала ко мне, звонко чмокнула в щеку. Предупреждая гневные вопли матери и тетки, сказала:

– А ведь никто вспомнил, что у Ивана недавно был день ангела!

– Почему это не вспомнил? – возмутилась Ксения Глебовна. – Мы с Анной хотели поздравить после поста. Сейчас такой подарок нельзя вручать.

Что за подарок? Интересно.

– Давайте сейчас. Что за подарок, если его дарят позже? Зря мы его из столицы везли?

Матушка и тетушка только руками развели. Теперь уж точно придется подарок дарить.

Леночка убежала в свою комнату, а я с удивлением спросил:

– А как вы узнали, что у меня был день ангела?

– Георгий Николаевич, – хмыкнула Ксения Глебовна и зачем-то уточнила: – Ваш будущий тесть два месяца как переписывается с вашим батюшкой. А я, соответственно, с вашей матушкой. Они и сообщили, что единственный и неповторимый сынок отмечает день ангела на Иоанна Златоуста. Между прочим, вам полагалось бы самому сообщить об этом, если не нам, то невесте.

Если бы я знал, так и сообщил бы. Мне что, жалко, что ли? Только почему именины Иоанна Златоуста? Разве они не в сентябре? Запомнил почему-то как Ванька – один из моих учеников, страшный болтун – говорил, что родился он в сентябре и наречен в честь Златоуста.

Между тем моя кареглазая гимназистка вернулась, держа на вытянутых руках… гитару.

– Ваня, это тебе! С днем ангела! Поздравляем! От всей нашей семьи!

И как же не удержаться, чтобы не поцеловать Леночку? Да в щечку, в щечку! Все вполне прилично. Вон, даже будущая теща не бросается.

Осторожно взял в руки гитару. Но почему гитара? Неужели я похож на приказчика?

– Ваня, ты же как-то сказал, что, будь у тебя гитара, то мы бы с тобой организовали музыкальный ансамбль.

– И выступали для белых медведей, – хмыкнула тетушка.

Про белых медведей – это я помню, а когда про гитару сказал? Наверное, обмолвился. Гитара, в моем представлении, музыкальный инструмент, на котором здесь играют сельские акушеры и писари. В крайнем случае – пьяные гусары.

И зачем я такое сказал? Никогда не был гитаристом. Немножко умею тренькать, так потому, что мама учила. Не эта, что жена вице-губернатора, а та, оставшаяся в прошлой жизни. А мама когда-то заканчивала консерваторию, готовилась к музыкальной карьере, но угораздило ее выйти замуж за лейтенанта. И вся карьера свелась к преподаванию в школе да к организации кружков самодеятельности. Конечно, она предпочитала иные музыкальные инструменты, но гитара – штука демократичная и ее можно отыскать везде.

Гитара красивая, наверняка вышла из рук какого-нибудь знаменитого мастера. Знать бы еще этих мастеров. Но все на свете не узнаешь.

– А что спеть?

– Иван Александрович, позже споете, когда Великий пост закончится, – нервно заявила Ксения Георгиевна.

– Ну, коли пост, то можно спеть что-нибудь соответствующее, – сообщил я, проверяя, настроена ли гитара? Все в порядке. – Поэтому я вам исполню молитву. Правда, написана она французским поэтом, а на русский язык кем-то переведена: