Дурная голова ногам покоя не дает. И оттого, что ноги задействованы не мои, а лошадиные, не легче. Ехать тридцать верст до деревни Пача – скучно, муторно да еще и холодно. И на кой я поехал? Приеду, а никакого убийства нет. Раз уж поехал, то чего теперь ныть? Но поною, для очистки совести. Или лучше спеть? Меняем одну букву в названии и поем.

Главное, чтобы петь не вслух. И про золото не упоминать. Нет в этих краях ни золота, ни прочих полезных ископаемых. Торф имеется да болотная железная руда, не годящаяся для серьезной работы.

Хорошо, что прислушался к советам бывалых людей и надел шубу с валенками. Мороз, по моим ощущениям, градусов пятнадцать, а с ветром, так и на все двадцать потянет. Но в морозе есть и хорошая сторона. Снег не падает, дорога чистая.

Форму одежды нарушаю, ну так и фиг с ней. Зато тепло, а начальство далеко, не увидит. А самое главное начальство уезда, оно само сидит и в валенках, и в шубе.

Из Череповца выехали на трех санях-розвальнях. В хозяйстве исправника имелись и конные санки – красивые, легкие, но розвальни надежнее, да и вместительнее. А еще, как я понял по собственному опыту, мужицкие гораздо удобнее. Можешь переворачиваться хоть так, хоть эдак, свешивать ноги, а в санках станешь сидеть, словно приклеенный. Так что, если надобно соблюдать форс и приличия, а еще скорость – берите санки, а ехать куда-то всерьез и надолго – то лучше по старинке.

На первых розвальнях мы с Абрютиным, за возчика у нас канцелярист по имени Илья. Кроме того, что парень умеет хорошо заваривать чай, ничего о нем пока не знаю. Если только то, что почерк у парня хороший. В середине сани с двумя нашими «штрафниками» – неисправимым бабником Егорушкиным и кладоискателем Смирновым. Фрол уже залечил «боевые» травмы, полученные от ревнивого мужа (желтизна с левой стороны лица еще осталась, но это ерунда), а Федор почти полностью себя реабилитировал в пренебрежении к обязанностям – и клад сдал, и кражу раскрыл. Замыкающим едет Спиридон Савушкин – человек толковый и обстоятельный. В его розвальнях лежит наш провиант, кое-какое барахло, необходимое для дальней дороги и проживания в незнакомых домах, а еще бренное тело нашего «дохтура». Господин Федышинский Масленицу вчера проводил, имеет право на отдых. Не сомневаюсь, что, когда понадобится работать, бывший армейский лекарь проснется и все исполнит – хоть труп осмотрит, хоть нам окажет первую помощь (тьфу-тьфу). Главное, чтобы не перепутал.

Как говорил наш ротный старшина, кивая на изрядно поддатого майора – замначштаба батальона, зачем-то припершегося в часть на ночь глядя: «Вы, бойцы, не смотрите, что он такой… В строй его поставь – пойдет, никто не догадается, что выпил».

В былые времена твердо знал, что село отличается от деревни тем, что оно является центром волости и прихода. Село – это и храм, и низовое административное управление. Запомнил со времен учебы о «кустовом» размещении русских сел и деревень. Село – центр, вокруг которого располагаются деревни.

А тут я убедился, что населенный пункт, именуемый селом, может иметь домов десять и быть захудалым, а деревня насчитывать штук сто изб, гордиться церковью, да еще и школу построить. И храм может располагаться в деревне, а не в селе. Как говорится – все течет и все меняется.

Так и Пача, хотя и считалась деревней, имеет и собственный храм, и земскую школу, и домов в ней около двухсот. Где-то еще и фельдшер прием ведет. Цивилизация. Но никто официального статуса села не присваивает. А мужикам без разницы. И деревня, оно привычнее звучит.

В Пачу мы приехали часа в четыре. Очень даже вовремя, потому что уже смеркалось. Могли бы и побыстрее приехать, но надо было и самим перекусить, и лошадям дать отдых. Поэтому пришлось сделать остановку на постоялом дворе.

А там, согласно традиции, на обед подавали только постное. Постные щи, постную кашу на постном масле. Но если присовокупить к щам по кусочку сала (не я один умный, остальной народ тоже его с собой захватил), так вроде и ничего.

Как только первые сани из нашего небольшого каравана подъехали к зданию волостного правления, к нам тут же подбежали два мужика. Первый – невысокий, со знаком волостного старшины на груди, второй без опознавательных знаков, но отчего-то угадывался в нем волостной писарь. Не то ветер прислал весточку, не то просто знали, что из уезда начальство прибудет.

За спинами деревенского начальства толпились мужики и бабы. Любопытно же. Хлеба и соли не видно. А ведь могли бы дорогих гостей поприветствовать. Пообедали мы дорогой наспех, я уже и проголодаться успел. Так что от кусочка свежего хлеба не отказался бы.

– Здравия желаем, ваше благородие, – поклонился старшина, но писарь его тотчас же поправил: – Не благородие, а высокоблагородие.

– Виноват, – стушевался старшина.

– Ничего страшного, – миролюбиво отозвался исправник, вставая с розвальней. Спросил: – Тузов, в правлении печи давно топлены?

– Большая с утра топлена, а маленькую не топили, без надобности, – отозвался писарь вместо старшины.

– Знали ведь, что приедем, так отчего без надобности? – сурово нахмурился исправник.

– Так уж вечер скоро, чего топить-то? – засуетился старшина. – Так я ведь как думал – вашему благородию… высокоблагородию в своей избе место отведу. Я уже жене и перину приказал взбить, и все прочее, а господам полицейским в других избах постой отведен. И ужином всех накормят, согласно чинам и званиям. А завтра в правлении протопим, чтобы тепло было.

– Нет уж, голубчик, в твоей избе ночевать нынче не стану. Видишь – я не один, – ответил исправник, показывая на меня. – Господин титулярный советник со мной, а в тех санях целый статский советник, хоть и в отставке. А где урядник-то?

– Господин урядник завтра с утра будет, – сообщил писарь.

– Ишь ты, с утра он будет, – недовольно покачал головой исправник.

Понятно, что Василий Яковлевич недоволен. Уряднику первому полагалось встречать начальство, а он, видите ли, уехал. Неуважение проявил, однако.

– У господина урядника теща заболела, живет одна, так он к ней жену повез, – заступился за местную полицейскую власть старшина. – А ехать почти двадцать верст, не ближний свет.

Ишь, у здешнего урядника тоже теща имеется. А почему бы и нет? Если есть жена, значит, и теща есть, коли не умерла. Черный у меня юмор. Наверное, потому что есть хочется.

Абрютин только рукой махнул – что уж теперь поделать? И принялся распоряжаться:

– Значит, Тузов, сделаешь так. Лошадей прикажи распрячь, в конюшню поставить при правлении, напоить-накормить. Печи протопить, нам на ужин горячей картошки – только чищеной, не в мундирах – пару чугунков да хлеба пришли. Еще про самовар не забудь. А все остальное у нас для ужина есть. А уж завтра с утра расстарайся насчет завтрака и обеда. Ну, ты понял. И вещи наши пусть в дом несут.

– Слушаюсь, – поклонился старшина и убежал отдавать распоряжения.

К нам подошел господин Федышинский, проспавший весь день. Он даже обедать не ходил, а дрых бессовестным образом.

Статский советник в отставке был бодр и свеж. Если бы еще сбрить недельную щетину – можно на сцену выпускать, играть какого-нибудь помещика.

– А чего бы не в избах-то? – поинтересовался доктор, догадавшийся по каким-то признакам, что на постой мы встанем в общественном здании, а не в частных домах. – В избах-то и тепло, а если на лавки перинки кинуть – так и хорошо. И еду носить ближе, остыть не успеет.

– Не надо нам здешних перинок, – усмехнулся Абрютин, потом пояснил: – Был я здесь с полгода назад, у старшины в избе ночевал. Мода у здешних мужичков не так давно появилась – стены обоями клеить. А если обои, так под ними клопы сразу же заводятся. Этакие с палец. Уж лучше на жесткой лавке ночевать, чем клопов кормить.

Согласен, лучше обойтись без клопов. К тому же – к чему смущать православный народ салом или копченым мясом в Великий пост? Мы-то в дороге, нам позволительно, а крестьяне-то могут нехорошо подумать.

Здание волостной управы, оно многофункциональное. Там и волостная власть заседает – старшина с писарем, и коллегиальное управление – собрание старост. И здесь решаются важные вопросы, касающиеся перераспределения наделов, выдачи отпускных документов. И в волостной управе устраивают на временное жительство ссыльных, пока тем не подыщут постоянное место жительства.

Абрютин сидел за столом, где обычно восседал волостной писарь, а посередине комнаты переминался с ноги на ногу здоровенный бородатый дядька. Если бы на нем не было форменной шинели, решил бы, что это либо купец невысокого полета, либо крестьянин, а уж никак не полицейский.

На момент беседы (или допроса) из волостного правления выгнали всех лишних. Не годится, чтобы городовые или старшина с писарем слушали разговор исправника с урядником. Мало ли – вдруг придется Микешину морду бить? Нельзя прилюдно, умаление авторитета.

А вот судебного следователя оставить при допросе можно, даже нужно. Следователь человек посторонний, в полицейские дела касательства не имеет, но послушать должен.

Поэтому я скромно устроился у стенки и теперь просто сидел и слушал. Вмешиваться в беседу начальника и подчиненного нельзя, да и смысла не вижу. Все, что нужно, Василий Яковлевич и сам спросит.

– Садись, Микешин, – хмуро приказал исправник.

– Покорно благодарю, – обреченно отозвался урядник, усаживаясь на табурет, на который обычно садились просители.

– Бородища-то у тебя, унтер, отросла, словно у раскольника какого, – хохотнул Абрютин. – Или ты теперь к староверам подался?

– Никак нет, ваше высокоблагородие! – возмущенно подскочил урядник. – Веру православную блюду, и никакие раскольники меня с панталыку не собьют. А борода у меня оттого, что на образ Спасителя нашего стремлюсь походить.

Абрютин – офицерская косточка – только поморщился. Не армия, чай, нет у начальника уездной полиции таких прав, чтобы приказывать урядникам сбривать бороды. Нет, теоретически-то можно, но шум может подняться. К тому же деревня – это не город. Да и сам государь-император бороду носит, как запретить?

– Ладно, Микешин, не скачи, словно блоха на сковородке, – вздохнул исправник. – Расскажи-ка лучше, как дело было? С чего ты взял, что Ларионов сам упал и убился?

Я бы на месте Василия Яковлевича не удержался и спросил, типа, как ты дошел до жизни такой? И ладно, что не стал спрашивать. Это выражение «как ты дошел?» уже не просто штамп, а в зубах застряло, почти так же, как «а вас попрошу остаться». Я уже и так внес свою лепту в загрязнение русского языка, не стоит усугублять. Лучше сидеть и слушать.

– Так, ваше высокоблагородие, а чего тут думать-то? – пожал плечами Микешин. – Пьяным Паисий был, с лестницы на мосту навернулся, вот и все.

– Микешин, ты меня за дурака держишь? – хмыкнул Абрютин. – Думаешь, я не помню, что в Замошье сплошные раскольники живут?

– Ваше высокоблагородие, все бывает, – хмыкнул урядник. – Раскольники тоже люди, могут напиться.

– Допустим, – не стал спорить исправник. Посмотрев в глаза Микешина, повторил: – Допустим… Предположим, Ларионов сам упал с лестницы. Давай-ка с самого начала рассказывай – что и как.

– А как рассказывать-то? – слегка растерялся урядник.

– Я ж говорю – с самого начала, – терпеливо подсказал Абрютин. – Допустим, сидишь ты дома, за самоваром, а к тебе прибежали… Кстати, кто прибежал, что сказали? Пошел ты к Паисию Ларионову домой. Что обнаружил? С чего ты взял, что мужик шею сломал? Может, он головой ударился. Может, он жив еще был. Ты доктор, чтобы смерть определить? Что фельдшер сказал? У вас же в деревне фельдшерско-акушерский пункт есть. За фельдшером посылал?

– Так раскольники они, – вытаращился Микешин. – Если болеют, то сами лечатся – настойками всякими да молитвой. Не посылали за фельдшером. А то, что шею сломал, тут и фельдшер не нужен, так понятно.

– Не посылали… – протянул Абрютин. – А ты сам-то в дом Ларионова ходил?

– Ходил, – твердо отозвался Микешин. Слишком твердо.

– Ну раз ходил, рассказывай – где ты покойника обнаружил? Как он лежал? На лестнице лежал или внизу? Ногами вверх или ногами вниз? Кто рядом был?

– Н-ну… на лестнице это… головой вниз. А кто рядом был… – захлопал глазами урядник.

– Или его уже подняли и куда-то положили? На лавку в сенях? Как ты определил, что шея сломана?

– Да-да, уже подняли, на лавку положили, – радостно подхватил Микешин. – Сын с невесткой положили отца на лавку, меня позвали. Я и пришел. Не дышит уже, окоченел весь.

– И сразу, говоришь, ты пришел? – уточнил исправник.

– Так сразу и пришел, как позвали. Может, с полчаса шел, может с час. Голову потрогал – она трясется, значит, шея сломана.

– А ты взял Ларионова за голову и потряс?

– Зачем за голову? Я его за плечи взял, потряс, а голова из стороны в сторону болтается.

Абрютин посмотрел на меня, усмехнулся:

– Вишь, господин следователь, как бывает… Покойник за полчаса или час окоченел. Безо всякого доктора определил, только потряс. Шею сломал, голова болтается. – Переведя взгляд на урядника, сказал: – А теперь будет тебе врать, рассказывай. Не ходил ты на покойника смотреть.

Неожиданно Василий Яковлевич так стукнул кулаком по столу, что не только урядник на табурете подскочил, но и я.

– Встать! Говори, как дело было! – рявкнул Абрютин. – Иначе я тебе в соучастники запишу, а господин следователь бумагу напишет, в Сибирь закатаем.

Урядник, вскочив с табурета, вытянул руки по швам и отрапортовал:

– Так точно, ваше высокоблагородие, не ходил я. Со слов Тимохи Ларионова, сына покойного, рапорт составил.

– Сядь, – снова кивнул исправник на табурет. – В общем, господин урядник, совершил ты нынче должностное преступление. На труп не вышел, рапорт мне подал с чужих слов. А если Тимоха Ларионов убийца и есть? Получается, что ты убийцу покрыл?

Урядник порывался что-то сказать, но Абрютин пресек эту попытку очередным ударом кулака по столу:

– Молчать, когда я говорю! Сиди и слушай, пока тебя не повязали да по этапу не отправили.

В комнате настала тишина. Было слышно, как на улице Федышинский орет на кого-то из городовых. И чего это доктор кричит?

Наконец, Василий Яковлевич успокоился и сказал:

– Подумаем мы с господином следователем, что тебе в вину ставить. – Обернувшись ко мне, спросил: – Что моему унтеру грозит, а?

Осознавая, что настал мой час поиграть в начальника, я строго сказал:

– Либо должностное преступление, либо укрывательство. С должностным, ваше высокоблагородие, вы сами можете разобраться, до суда дело не доводить, а своей властью наказать. Если укрывательство – это хуже. Вот тут уже до двух лет тюремного заключения. Но хуже всего, если ваш урядник как соучастник преступления пойдет. Здесь уже пожизненные каторжные работы.

– Вот-вот… – хмыкнул Абрютин. – Пожизненные каторжные работы… А теперь скажи: ты, как бывший полицейский, на этапе докуда дойдешь? Может, до Вологды и дойдешь, а вот до Вятки уже вряд ли. Не любят кандальники полицейских. А уж убийц – тем более. Ну, чего сказать-то хочешь?

– Ваше высокоблагородие, так отчего убийство-то? – вскочил с табурета Микешин. – Так если упал мужик с лестницы, я при чем? Да, виноват, не проверил. – Покосившись на меня, добавил: – Думал – зачем мне здесь дознание, зачем судебный следователь? Упал и упал Паисий, помер да закопали.

– Все, хорош болтать, – пресек словоизвержение урядника уездный начальник. – Отправляйся на кладбище и проводи эксгумацию.

– Что проводить? – не понял урядник.

– Могилу раскапывай, гроб доставай. Как достанешь, нас позовешь.

– Ваше высокоблагородие, да как это – могилу раскапывать? – опешил Микешин.

– А как хочешь, так и раскапывай. Бери ломик с лопатой, ступай на кладбище. Сам не хочешь копать, так волостному старшине прикажи – пусть мужиков пошлет. Ты здесь власть или хрен собачий? Я за тебя твою работу делать не стану. И молись, чтобы смерть от несчастного случая была.