Даже если урядник Микешин… как там его по имени? Демьян, кажется? Так вот… Даже если урядника Демьяна Микешина не отправят в тюрьму (подозреваю, что все-таки не отправят), должности он своей лишится. Куда же это годится, если волостной старшина, не подчинившись приказу урядника, бежит к самому исправнику?

– Ваше высокоблагородие, не стану я отправлять мужиков на кладбище, – заявил волостной старшина Тузов, заявляясь пред светлые очи Абрютина.

Фрол Егорушкин и Федор Смирнов, взявшие на себя наше немудреное хозяйство, почти одновременно вышли из закутка, куда выходило устье русской печи, и с надеждой посмотрели на исправника – дескать, позвольте, ваше высокоблагородие, поучить уму-разуму? Кулак чешется, аж сил нет.

Да и я удивился нахальству старшины. Не знаю, с чем бы это сравнить? Если перевести масштабы уезда в масштаб страны, получается следующее: командир дивизии, не желая исполнять приказ командующего армией, бежит к самому императору. Предположим, император комдива примет, но какие выводы сделает? Вот-вот… Сделает государь выводы, от которых ни комдиву, ни командарму мало не покажется.

Но Василий Яковлевич, когда требовалось, был либералом. Мог и не сразу дать в морду, а для начала поговорить. Потом, разумеется, накажет по справедливости.

– Вот как? – с интересом посмотрел исправник на мужика. Потом уточнил: – Значит, ты отказываешься исполнять приказ господина урядника? И требуешь, чтобы сам начальник полиции тебе приказывал? Ты обязанности-то свои хорошо помнишь?

– Обязанности я помню, – насупился Тузов. – И про то, что обязан доводить до сведения крестьян царские указы, и про то, чтобы вредных указов не было. И про охрану лиц и безопасность имущества тоже помню. Но где указано, что я должен мужиков посылать могилы раскапывать? Что мне народ-то потом скажет?

– Что тебе народ скажет – не моя печаль. Сам виноват, если до такого допустил, что могилу разрывать придется.

– А что я-то? – вытаращился старшина. – Господин урядник есть, чтобы преступления раскрывать, да преступников в уезд вести. А коли урядник посчитал, что преступления нет, так я-то чего могу сделать?

– А про то, что ты сам обязан принимать полицейские меры к раскрытию преступлений, позабыл? – напомнил исправник. – И на урядника не кивай, стрелку на него не переводи.

– К-какую стрелку? – икнул от страха старшина.

Раньше у Абрютина такого выражения не было. Спрашивается, откуда такой сленг у надворного советника? Воспитанный же человек. Неужели у меня нахватался?

Василий Яковлевич встал, подошел к мужику. Посмотрел на него так пристально, что волостной старшина сжался, ожидая удара. Но исправник только положил ему руку на плечо и почти ласково сказал:

– Ежели через полчаса могилу раскапывать не начнете, то через час здесь будет другой староста. И не говори, что тебя волостной сход на должность поставил. Сход поставил, а я возьму и отставлю. Ты себе землицы-то много успел отхватить, старшина хренов? Или только чужим покосом обошелся?

– Да я, ваше высокоблагородие… это самое, – попытался что-то объяснить старшина, но Абрютин уже не желал слушать никаких объяснений.

– Тузов, ты чего-то не понял? Тебе урядник приказ уже отдал, что еще? Выполнить и доложить.

Волостной старшина еще хлопал глазами, но Смирнов уже сграбастал мужика за рукав, развернул его по направлению к двери и прорычал:

– Тебе какая команда была? Могилу копай. Или мужика выкопаешь, или сам заберешься. Бегом пошел выполнять!

Старообрядческое кладбище располагалось метров за двести от главного погоста Пачевской волости. Чуть было не написал – от православного, но староверы ведь тоже не католики и не лютеране!

А между двумя кладбищами – храм Покрова Пресвятой Богородицы. Напрашивалось что-то умное и философское, но эти мысли оставлю при себе.

Старообрядческое кладбище мало чем отличалось от наших, канонических. Разве что кресты под крышей. Если не ошибаюсь, подобные кресты именуются голубцами. Вживую я таких не видел, только на фотографиях.

Крестьянского бунта, связанного с самодурством городского начальства, потребовавшего откопать покойника, не произошло. Наверное, если бы мы посягнули на поля или покосы, могли бы и за топоры взяться, а тут нечто иное. Слухи об убийстве наверняка распространились, а убийства нормальные люди не жалуют.

Но я, как последний дурак, время от времени засовывал руку в карман и нащупывал рукоять револьвера, раздумывая – не замерзла ли на морозе смазка.

Народ, разумеется, толпился – как же без этого? Но городовые, а также мы с Абрютиным, изображали оцепление, чтобы не подпускать к могиле ни безутешную вдову, ни сирот. Но я, хотя и озирался, не усмотрел никого, кто напоминал бы вдову или сироту. Если это на самом деле убийство, скорее всего, его совершили домашние. И они могли и не прийти. Не подались бы в бега. Далеко-то не убегут, но лови их потом.

Холм был свежим, земля, насыпанная над гробом, достаточно рыхлая, не промерзла, поэтому копари, озадаченные старшиной, управились быстро. Хуже было, когда гроб начали извлекать из земли. Но с присказками и «малой механизацией» дело пошло.

Когда мужики вытащили гроб, все дружно сняли шапки.

– Здесь крышку открывать будем? – повернулся исправник к Федышинскому, околачивавшемуся рядом с могилой. – Может, посмотрите его прямо здесь, а потом снова закопаем?

– Еще чего не хватало, – фыркнул доктор. – Какой дурак на морозе покойника осматривать станет? А просто посмотреть мало – нужно как следует. Может, еще и вскрытие придется делать. Господин следователь с меня акт вскрытия затребует.

Конечно, затребую, если потребуется. Ишь, почти в рифму. Но если причину смерти удастся установить без вскрытия, так и ладно. И мне, и суду присяжных достаточно просто акта осмотра тела.

– Так что, в Череповец повезем? – озабоченно спросил Абрютин. – Иван Александрович, ваше мнение?

Я покачал головой:

– В город везти – долго, да и смысла нет. Зря мы, что ли, с собой господина Федышинского брали?

– Я что – предмет неодушевленный, чтобы меня с собой брать? Сундук какой или чемодан? – сразу же оскорбился доктор, усмотрев в моей фразе некий намек.

Чего это он крысится? Не говорил я про него, как про неодушевленный предмет. В санях он лежал вполне себе одушевленный, даже храпел.

– Михаил Терентьевич, что же вы, словно неродной? Это я так, образно, безо всякой задней или передней мысли, – принялся я юлить, стараясь быстренько подольститься к нашему эскулапу и унять его праведный гнев. Ишь, нашел время обижаться. А ведь обидится, придется мне акта месяц дожидаться. Но сама бумажка ладно, подождет, а вот причины смерти?

– Господин исправник и меня взял с собой, и вас. А мертвеца в сарай какой-нибудь нужно везти. Доктор, сарай вас устроит? В вашей покойницкой если и потеплее, то не намного.

Федышинский только махнул рукой и что-то пробурчал себе под нос. Кажется, опять выражал надежду, что меня либо переведут куда-то подальше, либо уволят. А еще лучше, чтобы молокососы, из-за которых ему не дают заниматься любимым делом (каким, интересно?), проваливались сквозь землю. Можно подумать, что я нарочно трупы подбрасываю? Они сами собой появляются.

Но хорошо, что на свете имеются мудрые и сдержанные люди. Такие, как наш исправник. Пока я думал, куда бы пристроить труп, Абрютин уже принялся отдавать приказы.

– Тузов, – повернулся исправник к старшине. – Скажи мужикам, чтобы домовину в конюшню везли. Там половина пустая, сено уберете, так места хватит. И покойник не попортится, и господину доктору работать теплее.

– И стол пусть какой-нибудь там изладят, – поспешно сказал доктор. – Или хотя бы гроб на козлы поставят, чтобы повыше. И лампу керосиновую, а лучше две, чтобы света побольше.

Мужики закряхтели, поставили гроб на рукоятки лопат и вчетвером потащили на телегу. Установили, перевели дух.

Молодцы, с натугой, но дотащили. Я ведь неправильно говорю, именуя последнее пристанище покойного Паисия Ларионова гробом. Правильнее все-таки домовина, потому что не из досок сколочено, а выдолблено из целого дерева. Не знаю породу. Может, дуб? Но, насколько помню, еще Петр Великий запретил хоронить в дубовых колодах, чтобы не переводить попусту лес, нужный для кораблей. Впрочем, может, этот указ уже отменили или он позабыт. Да и какая разница? Не мне этот гроб таскать.

Пока возились (как здесь говорят – шебурошились), уже стемнело, но доктор решил не откладывать осмотр покойника на потом. Да и крестьянам ужас как не хотелось, чтобы мертвец, которого уже один раз хоронили, оставался на ночь.

Фрол Егорушкин, приглядывавший за мужиками и покуривавший самокрутку, сообщил:

– Боится народец, что коли до ночи Паисий долежит, так оживет и кровь пойдет сосать.

– А он может ожить? – поинтересовался я.

– Да кто их знает, этих покойников-то? – глубокомысленно изрек фельдфебель, поглядывая куда-то за спины крестьян.

И куда это он уставился? А, конечно, как же я сам не догадался, куда может уставиться наш Дон Жуан? Разумеется, на девок. Как раз за спинами мужиков и стояло несколько деревенских Дульсиней. Близко подходить боязно, но ведь интересно ж. Эх, Егорушкин, ничему тебя жизнь не учит.

– Фрол, я тебя искренне уважаю, – сказал я. – Но ежели мужики тебя бить придут, заступаться не стану. Разве что – присмотрю, чтобы до смерти не убили.

Егорушкин сделал изумленные глаза – дескать, с чего это меня мужики придут бить? Нет, горбатого даже могила не исправит.

В конюшне поставили козлы, отыскалось и несколько досок. Ну вот, стол готов. Мужики сняли крышку с гроба и осторожно переложили мертвое тело на стол. Закрестились, но ничего, в обморок никто не упал.

Керосиновая лампа в деревне нашлась только одна, ее прицепили сверху, на балке, пришлось устанавливать свечи.

– Осторожнее, сено кругом! – ворчал доктор. Убедившись, что все готово, приказал: – Господин следователь может остаться, остальные – вон.

Приказ был лишний. Никто не горел желанием оставаться в конюшне с мертвецом, даже я. Может, он и на самом деле встанет и примется кровь сосать? Доктора-то не тронет, у того в крови слишком много спирта, любой вурдалак отравится, а мне-то за что?

Принял бы слова доктора о причинах смерти на веру. Но пришлось оставаться, любоваться промерзшим покойником. Запаха нет, так уже хорошо.

– Красавчик какой, лежит, словно живой, – похвалил доктор покойника, снимая с его лица покров. Вздохнул: – Правильно говорят, что лучшим бальзамировщиком является холод. Кстати, а вы читали «Старинное искусство бальзамирования трупов» профессора Херсла? Вышла, правда, давненько, лет двести назад, но очень поучительная книга.

– Михаил Терентьевич, господь с вами, – хмыкнул я. – Я о такой книге даже не слышал.

– Ну да, где же нынешней молодежи читать книги на староанглийском языке?! – ядовито заметил Федышинский.

– Ох, даже не говорите, где нам на староаглицком шпрехать? Я и на современном-то английском книг не читаю, а вы мне про старый, – усмехнулся я, хотя и был донельзя удивлен новым открытием. Вишь, доктор читает староанглийских ученых. Не знал. Но меня сейчас интересуют не способы бальзамирования трупов, а нечто более нужное. Я вообще не понимаю практического смысла бальзамирования тел. Ладно, египтяне верили в возвращение души в тело, а нам-то это на кой?

Федышинский, словно услышав мои мысли, сказал:

– Профессор Херсл считал, что главная задача бальзамировщика, как и задача декоратора или гримера, – скрыть неприглядные следы смерти на лице человека. Чтобы, так сказать, живые могли видеть красоту! Вот здесь, например, гример неплохой, но явно, что доморощенный.

К чему это он? Лицо покойного вполне себе ничего. Правда, половину лица занимает борода. Пятаки на глазах, нос, уже сморщившийся и начавший сохнуть. Нос, кстати, выделялся на загорелой и задубелой крестьянской коже своей белизной.

А Михаил Терентьевич ухватил покойного за нос, легко отделил его от тела.

– Вот, господин следователь, извольте видеть.

В том месте, где у покойного был нос, зияла вмятина, покрытая запекшейся кровью.

– Держите, – хохотнул доктор. – Это, скажем так, ваш трофей. Улика для окружного суда.

С некоторой неприязнью взял в руки нос. Из чего это он? Из воска, что ли? Нет, вылеплен из обычного теста. И мука смешанная – пшеничная с ржаной. Затейники убийцы. Гоголя не читали, но там нос жил собственной жизнью.

С мукой – очень мудро. Если лепить из воска – слишком заметно. Неотбеленный воск – он темно-желтый, почти коричневый. А мука как раз подойдет. Если не слишком присматриваться, то во время похорон не заметят, что нос накладной, а кто станет пристально вглядываться в такой момент? К тому же – похороны были во время Масленицы, не до покойников.

Надо какую-нибудь тряпочку найти, упаковать вещдок.

– Пока могу сказать, что собственный нос покойному сломали еще при жизни, – заметил Федышинский. – Гляньте сами.

И в самом деле – нос у мертвеца не просто разбит, а вмят, словно бы провалился между медными пятаками, прикрывавшими глаза. Понял. Если бы нос сломали после смерти, крови бы не было.

– Но, как я полагаю, причиной смерти стало что-то другое? – осторожно заметил я. Но кто знает – может, осколки кости проникли в мозг.

– Пятачки, покамест, придется снять, – сказал доктор, снимая монеты. Кивнул мне. – Помогите перевернуть.

– Вот как всегда – с доктором свяжешься, приходится покойников тягать, – проворчал я, принимаясь за дело.

– Ну хоть какая-то от вас польза, – парировал Михаил Терентьевич, ощупывая шею у трупа. – А шейные позвонки сломаны.

Хоть здесь урядник не соврал. Шея и на самом деле сломана.

– Давайте его назад перевернем, – сказал доктор.

Когда мы переложили Ларионова на спину, спросил:

– Ну-с, временный помощник лекаря, высказывайте свое мнение.

– Ларионова ударили по носу чем-то тяжелым. Либо обухом топора, либо кувалдой, – предположил я. – От удара он упал, скатился с лестницы и при падении сломал себе шею.

– Скорее всего, удар был нанесен гирей, возможно – кастетом, – уточнил доктор. – Если бы кистенем или кувалдой – вмятина на лице была бы гораздо глубже. И с лестницы покойный не скатился, а рухнул взад себя. Если бы упал лишь с высоты собственного роста, то вряд ли сломал бы позвонки.

– Значит, все-таки умышленное убийство, – вздохнул я.

– А вы догадливы, если учесть ваш возраст и необразованность, – усмехнулся доктор. Ишь, до сих пор мстит мне за неосторожную реплику.

Пропустив шпильку Федышинского мимо ушей, резюмировал:

– Умница наш исправник. Не зря заподозрил, что урядник скрывает убийство.

– Вот видите, нашлась вам работенка, – повеселел доктор.

Хотел ответить, мол, это не то, что у некоторых эскулапов, которые сделают свое дело за пять минут, а потом отдыхают. Сказал другое:

– Михаил Терентьевич, вам, наверное, можно в Череповец возвращаться. Думаю, я здесь дня на три задержусь, не меньше. А официальный акт позже пришлете, не горит.

– Нет, я лучше здесь побуду, – хмыкнул доктор. – А не то, не дай бог, с вашим появлением новые трупы появятся, чего мне туда-сюда мотаться?

– Типун вам на язык, ваше высокородие, – помотал я головой. – Нет бы сказали – останусь, чтобы судебную медицину вам преподать, а вы всякие гадости говорите.

– А не надо было старика обижать – ишь, тело недвижное и бездыханное.

Врет, господин медикус. Я такое не говорил, а мысли Федышинский читать не умеет. Но хочет остаться – нехай остается. Вдруг и на самом деле патологоанатом еще понадобится? А командировочные ему Абрютин платит, а не окружной суд.

Значит, труп отправить обратно на кладбище, а всех чад и домочадцев покойного – немедленно под арест. Задержим, там и станем разбираться.