Автобус оживает и медленно трогается с места. Из толпы «дачников» доносятся радостные крики: ребята желают нам доброго пути. Я смотрю в окно, пытаясь отыскать глазами Алису Селезневу. А, вот же она! Машет рукой, глядя прямо на меня. Что поделать, машу ей в ответ, хотя почти уверен, что где-то из толпы на меня злобно таращатся глаза Анастаса Швабрина.

Мы выруливаем от парадного входа «Звездного» к дороге, ведущей к выезду из «Орленка». Несколько минут едем вдоль постриженных кустов, клумб и белоснежных статуй пионеров с горнами. Попадаются навстречу и здания: многоэтажный Дом вожатых — там живут Анна Андреевна и Владилен Львович; стадион; лагерь «Стремительный» — брат-близнец «Звездного»; приемный корпус.

Но вот показывается Въездная площадь со стилизованным памятником «Костёр»: два языка пламени, переплетаясь, устремлены к небу. Я уже знаю, что этот монумент символизирует два братских лагеря — «Орленок» и «Артек». В 1984 году монумент дополнят третьим всполохом огня, символизирующим Владивостокский «Океан».

В 1984-ом произошло еще одно событие, не вошедшее в анналы отечественной истории. В роддоме №8 в столичном районе Выхино родился Сергей Савин. Меня сегодняшнего, то есть, Дениса Матвеева от появления на свет меня вчерашнего отделяет ровно десять лет — с ума можно сойти, если задуматься. А ведь есть еще моя мама, которой сейчас… 1974 минус 1966… восемь лет! Есть мой отец, есть дядя, бабушки, дедушки! Впрочем, стоп! Я — Денис Матвеев, и у меня есть новая жизнь. Человек не может прожить две жизни одновременно, так что Серегу Савина я должен оставить позади.

Усилием воли заставляю себя не думать о прошлом, и пейзаж за окном в этом мне помогает. Дорога в Новороссийск пролегает по живописному побережью. Слева — синее, спокойное море, справа — поросшие лесом склоны Кавказских гор.

Несколько километров мчимся по шоссе, пролегающему максимум в трехстах метрах от моря. В открытые форточки врывается морской бриз, обдающий лицо мириадами брызг.

Но вот автобус ныряет в лесную чащу и движется по серпантину, над которым нависают верхушки лиственниц.

Асфальт, кстати, идеальный — хоть яйцо по нему кати. А какая чистота! Специально смотрю на обочину, пытаясь разглядеть бутылку или бумажку — ничего. Рекламных щитов нет, встречные машины попадаются так редко, что их водителей и пассажиров хочется поприветствовать, и не одному мне. Пионеры весело машут руками.

Автобус поднимается все выше и выше. В какой-то момент дорога нависает над натуральной пропастью и даже мне, повидавшему в жизни немало всякого, становится жутко. Девчонки визжат, бледные мальчишки делают вид, что ничего страшного не происходит.

Загорелый водитель в рубашке-ковбойке правит умело и лишь усмехается, поглядывая в зеркало на перепуганных пионеров.

Наконец, опасный участок позади. Автобус неторопливо спускается по серпантину, и мы снова выскакиваем на приморское шоссе.

Созерцание красот за окном довольно быстро надоедает. Искоса смотрю на Синявину. Та сидит прямо, и, слегка прищурившись, строчит что-то в своем блокноте.

«Эх, жалко, книжки нет», — думаю я, и вспоминаю стихотворение Алисы Селезневой. Что ж, почитаем.

Вынимаю листочек из кармана. Оля бросает на меня быстрый взгляд, но тут же снова утыкается в свой блокнот.

Разворачиваю листок и начинаю читать:

— Это что? Твои стихи?

Я и не заметил, что Синявина, отвлекшись от написания величайшего в мире репортажа, склонила голову и, едва не касаясь меня блондинистой шевелюрой, заглядывает в открытый листок у меня руках.

— Какое убожество! Волна — звезда — это рифма такая?

— Не твое дело, — грубовато отзываюсь я, сворачивая листок. В душе я вынужден согласиться с оценкой Оли — Алиса написала слабые стихи.

— Как грубо! — Синявина надувает губы, но ее лицо светится от удовольствия. Очевидно, она решила, что стихи написал я, и теперь наслаждается осознанием своего превосходства. Ну-ну.

— А ты что там пишешь? — спрашиваю я и наклоняюсь, будто собираюсь заглянуть в ее блокнот.

Синявина тут же захлопывает свой «молескин», улыбка исчезает с ее лица.

— Не наглей, Матвеев! — округлив глаза, говорит Оля. — Я за тебя работать не буду.

Надо же, как серьезно она относится к нашей деятельности! Будто мы не дети-юнкоры, а настоящие журналисты. Стоит признать, Синявина — профессионал в зародыше, и, если она продолжит в том же духе, то далеко пойдет.

Автобус проезжает дорожный указатель.

— Скоро Лермонтово, — сообщает мне Оля: после того, как она закрыла блокнот, слегка подобрела.

— А почему так названо? — спрашиваю я, хотя сам прекрасно знаю. Историк все-таки по образованию.

— Ну, в честь Лермонтова. «Скажи-ка, дядя, ведь не даром. Москва, спаленная пожаром».

— А почему в честь Лермонтова? — не унимаюсь я.

Оля пожимает плечами, и тогда я выкладываю все карты:

— Дело в том, что здесь в 19 веке находилось Тенгинское укрепление, один из опорных пунктов России во время Кавказской войны. А Лермонтов был поручиком Тенгинского пехотного полка. Вот и назвали село в его честь при основании в 1958 году. Что интересно, сам Лермонтов до этого места так и не добрался.

— Откуда ты все это знаешь? — удивленно спрашивает Синявина.

— Да в книжке какой-то прочел, — уклончиво отвечаю я.

Оля на некоторое время замолкает. Сидит, глядя на рыжий затылок сидящего перед ней пионера, легонько барабанит пальцами по переплету блокнота.

— А знаешь, ты поначалу мне совсем другим показался, — вдруг говорит она, делая упор на слово «совсем».

— Помнится, ты уже упоминала об этом, — отзываюсь я, глядя на нее. — И каким же я был раньше?

— Ну, — она мнется. — Ты, конечно, извини меня, но я думала, ты совсем глупенький и оттого зажатый. Ходил, как неприкаянный. На вопросы отвечал невпопад и ерунду какую-то. А потом вдруг… После того, как ты утонул.

А Оля на опасную почву ступила, на чертовки опасную! Надо бы этот разговор поскорее сворачивать. Пока я думаю, как прекратить дедуктивный поток сознания пионерки Синявиной, мне на выручку приходит водитель.

— Лермонтово! — объявляет он. — Стоянка пятнадцать минут. Туалет — на автовокзале. В ларьке продают вкуснейшие пирожки, но попробуйте только мне испачкать кресла!

«Икарус» останавливается рядом с новым, выкрашенным синей краской, небольшим зданием с табличкой «Автовокзал» на крышей. Пионеры шумно поднимаются с мест, потягиваются, переговариваются. Вожатые дают последние указания:

— От автовокзала никуда не отходим! Разбивается на пары! На все про все пятнадцать минут — не больше!

Анна Андреевна, сидящая двумя рядами впереди, оборачивается к нам с Синявиной и строгим голосом спрашивает:

— Вы все слышали?

— Да, Анна Андреевна, — отвечает Ольга. Я киваю.

Двери автобуса открываются, пионеры шумной пестрой гурьбой выпадают на перрон — иного слова я не могу подобрать, — вызывая умильные улыбки немногочисленных пассажиров, ждущих своих рейсов.

Оля Синявина деловито сует блокнот в кожаную сумку с изображением земляники.

— Пойдем, что ли, — говорит она без особого энтузиазма, явно считая меня не самым интересным спутником.

Мы одними из последних сходим по ступенькам в теплый, прогретый солнцем воздух. Пахнет морем, хвоей и чем-то жареным — возможно, теми самыми пирожками. Лермонтово — небольшой, утопающий в зелени поселок. Домики в основном одноэтажные, ухоженные, с палисадниками. Всюду цветут розы и гортензии. Тишина, нарушаемая лишь стрекотом цикад и далеким шумом прибоя, кажется почти нереальной после шумного, наполненного детскими голосами, «Орленка».

«А ведь это первый населенный пункт СССР, в котором я нахожусь», — думаю я, слегка волнуясь. Все-таки момент удивительный и, вполне вероятно, уникальный. Едва ли в мире много таких, как я, попаданцев. С жадным интересом смотрю вокруг.

— Милок, — обращается ко мне сидящая на лавке бабулька в цветастом платке. — Из «Орленка», никак?

— Из «Орленка», — отвечаю я, понимая, что бабке просто хочется поболтать, развеять скуку ожидания, ведь на борту «Икаруса» крупными буквами написано: «Всероссийский ордена „Знак Почёта“ пионерский лагерь ЦК ВЛКСМ „Орлёнок“».

— Ааа, мой Мишка у вас отдыхал, — тянет бабка. — А сам то откуда, милок?

— Из Москвы, — отвечаю я.

— Ты идешь? — спрашивает Оля недовольным голосом. — Или останешься поговорить?

Я улыбаюсь бабушке и следую за Синявиной в здание вокзала. Народу внутри немного: несколько местных жителей с сумками, милиционер у входа и наша орлятская группа, уже разделившаяся на две очереди к женскому и мужскому туалету. Оля идет к девочкам, я — к мальчикам.

В Интернете я много читал про советские туалеты и даже видел вызывающие отвращение картины художников-антисоветчиков. Однако в Лермонтово туалет на эти художества вовсе не похож. Три закрывающиеся кабинки. Чисто, пахнет хлоркой. Да, унитаза нет, но это ведь общественный туалет на вокзале. Зато есть туалетная бумага: кто там писал, что ее в СССР не было?

Заканчиваю свои дела, тщательно мою руки с мылом «Банное». В зеркале — отражение юного Брэда Питта, но уж очень тощего.

«Надо будет хорошо подкачаться», — думаю я, слегка смачивая водой волосы.

Выхожу из туалета и через пустое помещение следую к выходу из автовокзала. На улице сразу замечаю Олю Синявину. Она стоит в очереди у ларька с пирожками. Некоторые пионеры уже свое отстояли и теперь сидят на лавках, уплетая пирожки за обе щёки.

Запах пирожков просто бомбический. Пристраиваюсь к очереди, на всякий случай проверяю карман: «рубль» на месте, приятно хрустит.

Приятного вида продавщица лет тридцати пяти в белом халатике и в косынке сноровисто обслуживает пионеров.

— Так, с вишней, с мясом, с капустой, — перечисляет она длинному парнишке с загорелым затылком. — И сдача одна копейка.

Длинный берет бумажный пакет, отходит в сторону и принимается за пирожки. Судя по брюзгнувшей начинке, начал он с пирожка с вишней.

Сразу за длинным — Синявина.

— Один с вишней, пожалуйста.

— Четыре копейки.

«Надо же, — думаю я. — Это ж сколько пирожков я могу купить на свой рубль?». Но на подсчеты времени нет.

Оля получает пирожок, но не отходит далеко от ларька — судя по всему, ждет меня. Продавщица ловко награждает местным «фаст-фудом» двух пацанов и девчонку передо мной. Наконец, подходит моя очередь.

— Три с мясом.

Продавщица смотрит на меня с уважением: надо же, как проголодался парнишка. Ловко вынимает из плоского бидона пирожки, отправляет их в бумажный кулек.

Я протягиваю рубль.

— Без сдачи нет?

— К сожалению, нет, — отвечаю я.

Вздохнув, она начинает отсчитывать монеты.

— Держи. Твои три пирожка с мясом и сдача 82 копейки.

Одной рукой принимаю кулек, другой — блестящие на солнце новенькие монеты. Всего их четыре — 50 копеек, 20 копеек, 10 копеек и 2 копейки. Прячу деньги в карман и иду к Синявиной. Та уже умудрилась съесть пирожок. Надо же, как быстро! Мелькает мысль: а не предложить ли Оле пирожок? Тут же эту мысль отгоняю, хоть и понимаю, как нелепо это выглядит: пирожок даме зажилил. Однако я, во-первых, голоден как волк, и еще неизвестно, когда можно будет подкрепиться. Во-вторых, ларек рядом и у Оли наверняка есть монеты в сумочке.

Наконец, мне отчаянно хочется попробовать те самые, советские пирожки. Синявина-то их лет с шести ест, а я только прибыл из будущего.

Пирожки крупные, румяные и душистые. Делаю пару шагов назад, под тень раскидистого бука и кусаю. Мммммм! Вот это я понимаю — пирожок! После такого пирожка язык не повернется назвать пирожками то, что продают в моем бывшем, благополучно покинутом, времени. Тонкое, нежное тесто, сочная начинка с сильным безо всяких добавок и усилителей, волнующим голодный подростковый желудок вкусом мяса.

Два пирожка исчезают влет, но на третий — я это чувствую — сил у меня уже нет. Чувствуя себя довольно неловко, приближаюсь к Синявиной.

— Не желаешь? — спрашиваю хрипло, указывая взглядом на пирожок у меня в руке.

Оля поджимает губы и отрицательно мотает головой. Я оглядываюсь вокруг. Не выкидывать же такую вкуснятину! В конце концов, это просто не по-пионерски.

Ребята веселыми стайками окружили автобус. Все сытые, довольные. Вожатые о чем-то болтают с водителем, едят пирожки. О, бабуля!

Я шагаю к той самой бабушке в цветастом платке.

— Бабушка, у меня тут пирожок остался, — говорю. — Не выбрасывать же.

Она берет кулек, благодарно кивает.

— Спасибо, милок, а я тебе на дорожку…

И бабуля дает мне крупное яблоко.

«Прямо как в сказке», — думаю я, но яблоко беру и благодарю старушку. Она, как ни крути, первый в новом для меня времени человек, с которым я общался за пределами «Орленка». Можно сказать, вошла бабка в историю — в мою личную историю.

— По коням! — кричит водитель.

Вожатые начинают загонять пионеров в автобус.

— Погуляли, всё успели? — подскакивает к нам Анна Андреевна.

Синявина кивает так, что кажется, у нее сейчас голова оторвется.

Мы загружаемся в автобус. Я сажусь на свое место и, глядя в окно, замечаю, как бабушка машет мне рукой. Машу в ответ. «Икарус» трогается, и вскоре оказывается на шоссе.

Оля возвращается к своему блокноту, что-то неистово строчит. Разговаривать со мной она явно не намерена: я, впрочем, тоже. Отворачиваюсь и смотрю в окно на проносящиеся мимо деревья. Что-то тяжелое тянет руку к полу. Ах, да! Бабуля дала яблоко.

С почти археологическим интересом рассматриваю фрукт. Яблоко крупное, слегка вытянутое, с одного бока — желто-зеленое, с другого — ярко-красное, с темными крапинками. Что это за сорт? Ни в «Магните», ни в «Пятерочке» я подобных никогда не видел.

Что ж, попробуем. Собираюсь укусить красный бочок, но внезапная мысль меня останавливает.

— Будешь? — протягиваю яблоко Синявиной.

К моему удивлению, та безо всякого жеманства берет угощение.

— Спасибо.

Крепкие белые зубы Оли вгрызаются в яблочную мякоть, до меня, словно морской бриз, долетают микроскопические капельки сока.

«Как только появится возможность, куплю себе бушель яблок», — с завистью думаю я.

Синявина делает несколько укусов, и возвращает яблоко мне.

— Держи.

Как у них, у пионеров, все по-простому!

Откусываю большой кусок сочной, кисло-сладкой мякоти. Восторг! Советская еда — это еда. Мясо здесь — это мясо, рыба — это рыба, а яблоко — это яблоко.

Автобус мчится по серпантину, но уже не такому головокружительному. Оля снова погружается в свои записи. Анна Андреевна мило беседует с черноволосым улыбчивым вожатым. Ишь ты, как он пялится на ее стройные ножки. Испытав внезапный укол ревности, отворачиваюсь к окну.

Мысли возвращаются к стихам Алисы и к угрозе Швабрина. Что же делать? Выполнить волю Анастаса и жестко сказать девчонке: «Это плохие стихи, не пиши больше»? Или же попытаться объяснить, что именно не так, как можно улучшить. Второй вариант опасен — Швабрин наверняка расценит как заигрывание, желание продолжить общение. Однако же выполнять указы прыщавого юнца претит до глубины души. Разве Серега Савин когда-то перед кем пресмыкался? Да и Дениска Матвеев, кажется, уже достаточно окреп, чтобы не делать этого.

«Ладно, — решаю я. — Буду действовать по обстоятельствам. Как, впрочем, и всегда».