Физрук Анатолий Васильевич громко свистит в свисток:

— Пионеры, на сегодня заканчиваем!

Ватерполисты, отдуваясь, вылезают из бассейна. Команда Анастаса Швабрина, конечно, победила, но на его лице радости не видно. Чем-то огорчен парнишка, даже разозлен. Я, конечно, догадываюсь, чем.

— Я запишу тебе на листок свое лучшее стихотворение, — говорит Алиса. — Завтра вечером передам. Хорошо?

Я киваю, поглядывая на Швабрина.

— Моя комната 114, — бросает Алиса.

Девчонки из «лужи» одна за другой вылезают из бассейна. Алиса направляется к лесенке, я — за ней.

— Ну, тогда до завтра? — поворачивается ко мне Селезнева. Ее глаза вдруг устремляются вниз, на мои плавки, но она тут же отводит взгляд. Уши Алисы розовеют, девушка резко разворачивается и идет к женской раздевалке. Я направляюсь к мужской.

Кое-как протиснувшись мимо разгоряченных ватерполистов, нахожу корзинку со своими вещами. Насухо вытираю волосы, тело. Быстрым движением скидываю плавки, последовательно надеваю трусы, шорты и футболку.

— Как ты ему мячом вмазал, Анастас! — слышу голос Погосяна. — Я думал, он без зубов останется!

Швабрин выдавливает прыщ, стоя у зеркала, и восторги принимает вполуха. Когда я протискиваюсь мимо, Анастас даже не смотрит на меня, что заставляет забеспокоиться сильнее, чем если бы он обозвал, плюнул или сделал подножку.

Вожатые уже выстраивают ребят в шеренги на площадке перед бассейном. Я, как обычно, становлюсь рядом с Колькой Ларионовым.

— Ну ты даешь, Дениска! — тут же начинает рыжий. — Я обалдел, когда ты к Селезневой подкатывать стал. Анастас от злости убить тебя готов.

— Да я не подкатывал, — отвечаю я, ощущая неприятное шевеление в груди: как ни крути, а когда на тебя взъедается такой злобный здоровяк, как Швабрин, комфортно себя чувствовать не будешь. — Так, поговорили немного. Она первая ко мне подошла.

— Ну да, ну да, — усмехается Колька. — Так я тебе и поверил! Ты осмелел здорово с тех пор как утоп. — Рыжий понижает голос до шепота. — А вот я никак не отважусь к Кате подойти. Так хочу у нее адресок взять для переписки! Зыко же девчонка!

— Может, тебе тоже попробовать утонуть? — не сдерживаюсь я.

Колька смеется, но как-то не особо весело.

Стоим, дожидаемся, когда все пионеры выйдут из бассейна. Последними показываются Оля Синявина и Катя Бакадзе. Оля, проходя мимо, бросает на меня странный взгляд: не понятно, чего в нем больше — удивления, заинтересованности или осуждения.

— Все собрались? — кричит Владилен Львович. — Тогда вперед!

На вечернем «огоньке» обсуждаем экскурсию в Дом авиации и космонавтики. И ребята, и вожатые явно устали, поэтому дискуссии не получается. В конечном итоге все свелось к тому, что Оля Синявина подробно рассказала о своих впечатлениях. Для вожатых такие как Оля — палочки-выручалочки.

Но в конце «огонька» Анна Андреевна подбрасывает дровишек в костер.

— Дорогие пионеры! — говорит вожатая, загадочно улыбаясь. — Сегодня директор лагеря передал мне, что по итогам встречи с Сергеем Владимировичем Михалковым два человека из нашего отряда поедут, — она делает театральную паузу. — в Новороссийск!

Ребята оживляются, да еще как! Галдеж стоит такой, хоть святых выноси.

— Синявина и Бакадзе! — орет Ларионов. — А лучше бы меня взяли!

— Я хочу!

— Почему всегда Синявина?

— Тишина! — прикрикивает Владилен Львович.

Анна Андреевна, все также улыбаясь, продолжает:

— Коля, ты угадал, но лишь наполовину. Одно место предоставляется Оле Синявиной, как автору лучшего вопроса нашему дорогому гостю.

Лицо Оли начинает светиться от удовольствия, как Луна в погожую летнюю ночь.

— А кто второй? — кричат ребята. В голосе каждого — робкая надежда.

— Второго назвал лично Михалков, — сообщает Анна Андреевна. — И это — Денис Матвеев.

Десятый отряд отвечает недовольным гулом.

— Он же даже не вопрос сочинил, а басню! — орет Колька. Друг называется.

Но больше всего меня поражает реакция Оли Синявиной. Мгновение назад она светилась от счастья, но вдруг ее очаровательный лобик прорезали две задумчивые морщинки, а в глазах появилось недоумение — как, Дениска⁈ Этот вечный неудачник?

— Поздравляю! — завистливо шепчет сидящая рядом со мной Катя Бакадзе.

— Спасибо, — отзываюсь я.

— Таким образом, — продолжает Анна Андреевна. — Завтра Оля и Денис отправятся в город-герой…

— А мы чем займемся завтра? — недовольно перебивает Женька Войлоков. Женя — круглолицый, крепкий парнишка из какого-то села Тамбовской области. Войлоков писал заметки о хлеборобах, публиковал в районной газете. Одну заметку перепечатали в «Тамбовской правде», после чего администрация области решила наградить Женьку путевкой в «Орленок».

— Для остальных на завтра запланирована обширная программа, — сообщает Анна Андреевна. — Мы все отправимся на приусадебный участок, будем сажать морковку, капусту и свеклу.

— Так и придушила бы! — шипит Катя Бакадзе мне на ухо. Сидящий рядом Колька согласно кивает. Я не могу сдержать ехидную улыбку: «Прости, Катя. Надеюсь, завтра на огороде тебе достанется хорошая тяпка».

— Только вы раньше времени не радуйтесь, — Владилен Львович расхолаживает меня и Синявину. — В Новороссийск вы едете не просто так. Вы должны будете посетить встречу ветеранов-героев Малой земли и написать об этом статью для газеты «Орленка». Это работа, а не прогулка.

После этих слов уровень витающей в воздухе зависти резко снижается. «Огонек» заканчивается и пионеры начинают расходиться. За стеклянными окнами-витражами уже сгустились плотные сумерки. Выползшая из-за туч луна освещает неспокойное, тревожное море. Наверх по ступенькам я поднимаюсь в компании Кольки, Кати, Женьки Войлокова и Оли Синявиной. Ребята беспечно болтают, смеются, лишь мы с Олей встревоженно молчим. Что покажет Новороссийск?

Едва я захожу в комнату 217, как Анастас Швабрин устремляется ко мне.

— Матвеев! Пойдем выйдем!

Колька Ларионов тут же скучнеет и — по стеночке, по стеночке — к своей кровати. Ребята, в том числе Леня Рыльцов и Сергей Зябликов, делают вид, что ничего не происходит — не их война.

Я смотрю на Анастаса пару секунд, затем киваю:

— Ну, что ж. Пойдем, выйдем.

Выходим в темный коридор. Швабрин плотно закрывает дверь и тянет меня за локоть к окну, подальше от комнаты. Явно не хочет, чтобы ребята слышали о чем разговор. Драться он вроде как не собирается, что, должен признаться, меня несказанно радует.

Мы оказываемся у окна, и Анастас нависает надо мной, как скала. Его крысиные глазенки смотрят прямо на меня, не мигая.

— Слушай, Матвеев, — ему бы зубы хорошенько почистить, разит. А может, с желудком проблемы. — Ты меня крепко достал, и я давно бы надавал тебе по шее, если бы мы были в другом месте.

Надо же, а Швабрин, оказывается, тоже способен соблюдать правила, во всяком случае, бояться ответственности за их несоблюдение. Уже что-то.

— Но, поверь мне, говнюк ты сраный, может настать момент, когда мне станет плевать, где мы, — продолжает он, обдавая меня вонючей слюной. — Дома я и не таких как ты ломал, понял?

— Я понял, Анастас, — говорю я как можно миролюбивее. — Но что ты от меня-то хочешь?

Швабрин шмыгает носом, оглядывается на дверь комнаты 217, и понижает голос:

— Я видел, как ты с Селезневой в бассейне трещал. Если еще к ней подойдешь — убью, заруби на носу.

Я молча слушаю, но злость начинает постепенно подниматься во мне, как большая волна. Злость не Дениски Матвеева, а Сереги Савина. Это непорядок, это мне не нужно пока. Я — Дениска.

— И я знаю, что Алиса собирается тебе стихи дать почитать, — бубнит Швабрин.

Стоп! А откуда он это-то знает? Ах, да, та армянская девочка в бассейне.

— Когда она тебе даст свои стихи, ты ей скажешь, что это полное говно и ей лучше никогда не писать, не позориться, понял?

Вот оно что! А ведь Анастас-то наш не так прост, каким казался! Коварный и действенный план разработал по отваживанию Алисы от меня.

— Я понял, Анастас, — отвечаю я не моргнув и глазом.

Он кажется слегка удивленным моей сговорчивостью. Ухмыляется, скаля крупные зубы.

— Ну, тогда пшёл вон отсюда, дефективный. Сегодня, так и быть, спи спокойно.

Возвращаюсь в комнату. Колька смотрит удивленно: в мыслях рыжий уже, кажется, заказал мне катафалк и панихиду. Не обращая внимание на Ларионова, лезу к себе на второй ярус.

Анастас возвращается, насвистывая. Вскоре в коридоре раздается: «Отбой!». Выключается свет в комнате и постепенно ребята затихают.

Лежу в темноте, прислушиваясь к тишине, прерываемой лишь храпом ребят. Сегодня пионеры уснули быстро, без шума: устали за день.

В голове крутятся слова Швабрина, его приказ сказать Алисе, будто ее стихи — полное говно. Нельзя исключать, что именно так мне и следует поступить: отшить девчонку поскорее, чтобы она в меня ненароком не втрескалась. Мне скоро в Москву, в большой мир! Нужно будет выстраивать свою жизнь в соответствии с теми знаниями и умениями, что у меня, посланца из будущего, имеются.

Моя «орлятская» смена — это такой бонус от судьбы, маленькое санаторно-курортное чудо перед настоящей жизнью. Здесь классно, кормят вкусно, ребята замечательные, за исключением пары хулиганов, девчонки есть красивые, но… Настоящая попаданческая жизнь Сереги Савина начнется за пределами «Орленка».

Но все-таки в пионерлагере круто, или, как здесь говорят, зыко! Улыбаюсь в темноте тридцатью двумя крепкими белоснежными зубами, затем переворачиваюсь со спины на бок и быстро засыпаю.

Утренний горн врывается в мой сон. Открываю глаза, и пару секунд не могу сообразить, где нахожусь. Большая комната, распахнутое окно с шевелящейся от теплого ветерка дневной занавеской, двухэтажные кровати, спящие на них мальчишки. Да, я в «Орленке», и сегодня еду в Новороссийск.

В своей прошлой жизни я этот город никогда не посещал. Отдыхать с женой ездили в Сочи, а чаще — в Турцию и в Таиланд.

Знаю, что город немаленький, по населению немногим уступает областным центрам. Город-герой. Порт — большой и важный. Цемесская бухта. База Черноморского флота. Малая Земля. Брежнев. В общем, должно быть интересно.

Сажусь на постели, потягиваюсь, ощущая крепость и бодрость во всем теле. Нет, товарищи, как ни крутите, а хорошее это дело — быть молодым.

Ловко спускаюсь со своего яруса. Пока раковина свободная, умываюсь, чищу зубы. Закончив с водными процедурами, направляюсь к своей тумбочке. Чтобы мне надеть-то в дорогу? В футболке не поедешь, а больше у меня ничего и нет. Выходит, придется ехать в форме «Орленка».

Надеваю белоснежную рубашку, небесно-голубые штаны. Повязываю красный галстук — куда без него. Штаны по ощущениям сидят идеально. Засовываю руки в карманы. Ого! А что у нас здесь?

В моих руках — хрусткая бумажка бежево-зеленоватой расцветки с внушительными надписями: «Государственный казначейский билет СССР», «Один рубль». Знакомая денежка, в детстве не раз держал такую в руках. Но вот покупать на советские деньги ничего не довелось — развалил Меченый страну. Но, ничего, теперь купим. По всей видимости, мама с папой дали Дениске денежку на мороженое, спасибо им.

— Идешь, Дениска? — слышу за спиной голос Ларионова. Прячу купюру в карман, поворачиваюсь.

Колька, в отличие от меня, надел старую застиранную футболку и шорты ей под стать — ни дать ни взять, подмосковный дачник, только панамки не хватает.

За завтраком царит унылая атмосфера. Понятно, ребятам не хочется на жаре пахать на приусадебной участке. Все хотят в Новороссийск, но места только два.

Оля Синявина, сидящая напротив, демонстративно игнорирует меня. Она тоже надела парадную форму «Орленка» — белая блузка, голубая юбка, красный галстук. Выглядим мы, будто собрались не на встречу ветеранов в соседний город, а на съезд ЦК ВЛКСМ.

На коленках у Оли — блокнот: наверняка уже приготовила вопросы для интервью с ветеранами.

Синявина едва ковыряет вилкой творожную запеканку, я же, напротив, с огромным удовольствием отправляю в рот кусок за куском, запивая прохладным, поразительно вкусным, молоком. Дорога далекая, нужно как следует подзаправиться.

— Дениска!

Зоя Говорова пихает меня в бок полным, мягким локтем.

— А? — с удивлением смотрю на нее, пережевывая запеканку. Как-то с Говоровой с момента моего попадания в «Орленок» особо мы и не говорили.

— Тебя Алиса искала, — хлопая крупными глазами, сообщает Зоя. — Селезнева.

У Оли Синявиной от удивления вытягивается лицо, а сидящий справа от меня парнишка — забыл совсем его имя — от зависти начинает глухо икать.

— Спасибо что сказала, Зоя, — отвечаю я, и толстушка расплывается в улыбке.

Алиса застигает меня около окошка с поварихой, принимающей пустые тарелки.

— Денис, привет!

Отдаю тарелки поварихи, оборачиваюсь. Селезнева одета по простому, — старенькая блузка, короткие шортики. Но и в этом наряде выглядит на все сто — она явно из тех девушек, которые и в мешке из под картошки будут сексуальными.

— Привет, — вежливо улыбаюсь я, краем глаза пытаясь отыскать Анастаса. Ага, вон он. Увлеченно жрет запеканку со своим семнадцатым отрядом, на меня не глядит. Чтоб ты подавился.

Алиса протягивает мне сложенный вчетверо листок бумаги, вырванный из обычной школьной тетрадки.

— Вот, — она вдруг густо краснеет. — Мое стихотворение.

— А, спасибо, — говорю я, пряча листок в нагрудный карман.

— Ты в Новороссийск едешь?

— Ага, — отвечаю. — Как раз в дороге твои стихи и прочту.

Селезнева прикусывает полную нижнюю губу, кивает мне и, развернувшись, направляется к выходу из столовки. Да, шортики ей чертовски идут!

Только одна красотка исчезает из моего поля зрения, как тут же появляется другая. Анна Андреевна одета в новое цветастое платье — не облегающее, но очень выгодно подчеркивающее ее фигуру, и не скрывающее стройные, загорелые ножки. На плече вожатой — симпатичная кожаная сумочка. Она выглядит так, будто собралась в дорогу.

— Денис, давай скорее, автобус нас ждать не будет, — говорит Анна Андреевна, и я понимаю, что она поедет с нами в качестве сопровождающей.

Мы выходим из столовки в холл, где нас уже ждет Оля Синявина со своим вечным блокнотом в руках.

А вот и автобус! Новенький «Икарус—260», блестящий на солнце оранжевой краской, подъезжает к парадному входу «Звездного». Силуэт автобуса мне прекрасно знаком — такие машины выпускались в Венгрии вплоть до 2003 года.

В салоне немало пассажиров — это пионеры из других лагерей «Орленка». Все заслуженные и все едут в Новороссийск на экскурсию.

Анна Андреевна заходит первой, я следую за ней. Вожатая садится рядом с каким-то прыщавым дылдой — не поймешь, пионер это или вожатый. Я замечаю в конце салона два свободных места, расположенных рядом. Спешу туда и плюхаюсь у окна.

Всегда обожал этот момент в поездке — занять свое место и смотреть в окно. Истинное спокойствие, настоящий дзен.

Из стеклянных дверей лагеря выплывает толпа пионеров, одетых в «дачную» форму. В руках у ребят — лопаты. Замечаю в толпе Кольку, Катю Бакадзе, Леню. А вот и Анастас! Крутится рядом с Алисой Селезневой, но та на него даже не смотрит.

— Эй, огородники! — весело кричит в открытое окошко лупоглазый парнишка из другого лагеря. — Удачной охоты на капустниц!

«Огородники» отвечают, за окнами автобуса тоже раздается смех.

— Шелудяков! — шикает на лупоглазого незнакомая мне вожатая. — А-ну сядь! Что за наказание такое?

Я смотрю на ребят в окно: Колька и Леня затеяли шутливую драку на лопатах. Владилен Львович бросился их разнимать. На приусадебном участке наверняка тоже будет весело. Такой уж он, «Орленок», здесь скучно не бывает.

— Не занято?

Этот голос — отстраненный, холодный, — я уже легко узнаю. Отвечаю в том же тоне:

— Насколько мне известно, нет.

Оля Синявина садится рядом со мной и кладет блокнот себе на коленки.