В Геленджике остановка не предусмотрена, о чем водитель заранее сообщает. Жаль! В этом курортном городке я однажды побывал. Вскоре после устройства на студию «Russian Hot Сhicks Movies» и получения первых денег, казавшихся мне настоящим капиталом, приехал отдохнуть в один из местных отелей. Море, солнце, черешня, рыбка-барабулька с пивом (кто ж ее не пробовал?). В общем, отдохнул неплохо, жаловаться понапрасну не буду. Город, правда, показался грязноватым, запущенным. Очень много «лиц кавказской национальности», которые порой вели себя вызывающе.

Не обошлось, конечно, и без курортного романа. Как сейчас помню ее загорелую до бронзы кожу, гриву черных волос, глаза острые как кинжалы. Звали девчонку Джамиля, во всяком случае, она так представилась. Кто по национальности — попробуй разбери. Может, армянка, может, азербайджанка, а может, и дагестанка.

Но девчонка была горяча! Весь вечер мы гуляли по городу, а ближе к ночи отправились на пляж, где под мерный шум волн и в свете полной луны Джамиля отдалась мне с такой страстью, что…

— О чем думаешь?

Смотрю на Синявину.

— Ни о чем.

Не рассказывать же ей, как после страстного секса на берегу я очнулся утром без смартфона и кошелька. Рядом валялась бутылочка из-под «Миринды», которой Джамиля меня угощала вечером. Вот так угостила, клофелинщица проклятая. Хорошо, хоть жив остался, и ключ-карту от номера Джамиля не нашла в маленьком кармашке джинсов.

В отеле у меня оставалось немного денег, и в тот же день я выехал на автобусе в Москву. Таким вот для меня оказался Геленджик. Скверный городишко, чего уж там. Примерно, как Тамань для лермонтовского Печорина.

Но Джамилю, ее гибкий стан, упругую плоть и горячие губы я потом не раз вспоминал.

Геленджик мы объезжаем по трассе, так что сам город я толком не вижу: справа от дороги — горы, слева — промзона, затем — частный сектор, вполне аккуратный и живописный.

Снова автобус мчит по шоссе. Море, которое нет-нет, да и мелькало где-то между горами, между деревьями, исчезает из вида. Местность становится похожей на дальнее Подмосковье. Деревеньки вдоль трассы, колхозы, совхозы. Вот только в моем времени деревеньки, колхозы и совхозы были в основном развалены, пугали своим запустением, нагоняли тоску домами, амбарами и коровниками с провалившимися крышами.

Здесь все иначе. Дома — новые, чистенькие, радующие глаз зеленью садов, огородов и даже виноградников. В колхозах и совхозах все постройки с иголочки, и, что меня особенно поражает, повсюду — стада коров. Сколько ни ездил по Подмосковью — а у бывшей жены Ангелины в Кашире жила мать — стадо видел раза три. А тут нашему водителю то и дело приходится сигналить, чтобы коровы убрались с трассы.

Давно подозревал, что советский продовольственный дефицит — вещь очень неоднозначная. Продукты-то были натуральные — и доказательство этому у меня сейчас прямо перед глазами. Вон идет откормленная рябая коровка, мычит.

Как выглядели бы полки в моем оставленном времени, если бы с них убрали все продукты с добавками, усилителями вкуса, ароматизаторами и заменителями всего и вся? Сколько видов сыра, масла и молока осталось бы на прилавках, если бы производители перестали добавлять в свой продукт пальму? Вопросы, как говорится, риторические.

«По касательной» мчимся мимо Кабардинки, с дальних подступов показавшейся мне живописным и аккуратным курортным поселком.

Автобус делает поворот — и в салоне раздаются восторженные крики. Пионеры вскакивают со своих мест, бросаются к окнам. Вожатые пытаются навести порядок.

Перед глазами открывается голубая морская гладь, окруженная высокими горами. Легендарная Цемесская бухта.

— Смотрите, корабли! — восторженно кричит какой-то пионер.

Действительно. Я вижу крейсер, вижу туристический теплоход, вижу множество сухогрузов на рейде или же пришвартовавшихся в порту. Бухта огромна, она живет своей напряженной, деловой жизнью, и от этого зрелища даже у меня, повидавшего в своей прошлой жизни много стран и континентов, перехватывает дыхание.

За портом, ощетинившимся подъемными кранами, как копьями защищающих город витязей, виднеются белоснежные дома.

— Новороссийск! — объявляет водитель. — Через десять минут будем на месте.

Я смотрю на бухту, на город, раскинувшийся вдоль нее, и меня охватывает волнение — это первый советский город, в котором я побываю. Сколько прочитано, сколько посмотрено фотографий, фильмов и роликов, сколько копий сломано в спорах в Интернете — и вот я в советском Новороссийске. Я все увижу своими глазами.

Автобус съезжает с шоссе, и мы оказываемся на улицах Новороссийска. Я жадно вглядываюсь в каждую деталь. Новые, сверкающие свежей краской троллейбусы скользят по ровному и чистому асфальту. Машин мало, встречаются гужевые повозки.

Дома — те самые, прекрасно мне знакомые пятиэтажные хрущевки — радуют глаз свежими, чистенькими стенами. Во дворах полно зелени, с детских площадок доносятся крики ребятни. Витрины магазинов оформлены скромно, но аккуратно. Люди одеты просто, без той кричащей пестроты, к которой я привык в своем времени, но при этом выглядят новороссийцы достойно и даже нарядно. Особенно девушки.

Советские модницы, как я уже успел заметить, в 1974 году носили юбки настолько короткие, что по этому «показателю» запросто могли бы поспорить со своими внучками.

Оля заглядывает мне через плечо, забыв про свой блокнот. Глаза у нее большие, серьезные.

— Красиво, — говорит она. — Я здесь ни разу не была.

— Я тоже, — отвечаю я.

Автобус тормозит у мемориального комплекса. Еще из окон мы видим устремленный в небо бетонный штык, вечный огонь, строгие линии гранита. Площадь Героев.

— Прибыли, товарищи пионеры! — сообщает водитель, открывая двери. — На разграбление города вам три часа, затем караван уходит. Кто не успеет — тот остается.

Ребята смеются, один за другим выскакивая из автобуса. Потягиваются, разминаются с дороги.

Мы с Олей одними из последних выходим из автобуса под яркое южное солнце. Воздух здесь пахнет морем и цветущими каштанами. Тут же к нам устремляется Анна Андреевна.

— Денис, Оля, держитесь ближе ко мне!

Вожатые ведут пионеров к возвышающейся впереди стеле. Там уже собрался народ — ветераны, жители города, новороссийские пионеры. Навстречу нам устремляется высокая моложавая женщина в темном костюме с пионерским значком на лацкане. Чем-то она напоминает мне лейтенанта Эллен Рипли из «Чужого».

— Добро пожаловать, «орлята»! — обращается «Рипли» ко всем новоприбывшим, затем переводит глаза на вожатых. — Программа следующая: сейчас будет митинг, затем ветераны Малой земли приглашают орлят на встречу в Дом офицеров. Юнкоры есть среди вас?

— Так точно! — подает голос Анна Андреевна. — Юнкоров двое: Синявина и Матвеев.

Мне от этого представления становится не по себе, и в глубине души возникает некоторая зависть к остальным членам нашей группы, бездельникам, просто участникам экскурсии.

— В Доме офицеров у вас будет возможность задать вопросы и взять интервью, — «Рипли» обращается непосредственно ко мне и Синявиной. — Не стесняйтесь, ребята, ветераны — люди простые, они для вас старались, жизни своей не жалели.

Я прямо кожей чувствую, как напрягается Оля. Наверное, прокручивает в голосе свои заранее заготовленные вопросы. Я же просто смотрю на гранитные плиты с фамилиями, на вечный огонь, который дрожит, отражаясь в мокром, как будто от слез, граните.

Вожатые ведут нас к стеле, украшенной цветами и красными флагами с портретами Владимира Ильича Ленина. «Орлята» выстраиваются рядом с местными пионерами.

Прямо под стелой — импровизированная сцена. На ней — ветераны. Моложавые с виду, улыбчивые. Я привык видеть участников Великой Отечественной войны старенькими и немощными, поэтому смотрю во все глаза. Наши деды! Люди, сломившие шею лютому зверю — фашизму. Замечаю: у одного ветерана нет руки, другой опирается на костыль, у третьего — одно из стеклышек очков завязано черной тряпицей. В носу против воли начинает щипать, а на глаза наворачиваются слезы. Наши деды, наши герои!

Начинается митинг. Выступления «официальных лиц» из горисполкома проникнуты пафосом, в них часто звучат имена Владимира Ильича Ленина и Леонида Ильича Брежнева. Мне становится скучновато, но я и в своем времени подобные мероприятия не любил. Тот же пафос, только имена другие.

— А теперь давайте дадим слово нашим героям! — выходит вперед «лейтенант Рипли». — Александр Борисович Емельянов, наш земляк, уроженец Новороссийска, участвовал в создании и обороне плацдарма «Малая Земля», позволившего освободить наш город!

Александру Борисовичу на вид лет шестьдесят. Высокий, бодрый мужчина — стариком его ну никак не назвать. Даже волосы еще черные.

— Дорогие земляки, новороссийцы! Дорогие ребята-пионеры! — хриплым голосом приветствует ветеран. — Как сейчас помню ту ночь на 4 февраля 1943 года. Холод лютый был, ветрище с ног сбивал. В час ночи нас подняли, стали грузить на десантные корабли. «Малая земля» — местность открытая, отлично простреливаемая, а противник владел всеми окружающими высотами. Так что высаживались под шквальным огнем. Но высадились, вгрызлись в землю. Под огнем фашистов стали огневые точки оборудовать.

Я слушаю и чувствую, как у меня сжимается горло. В моем времени «Малую землю» вспоминали редко, чаще с иронией — из-за брежневских мемуаров. Но здесь, стоя у братской могилы, слушая человека, который, скрипя зубами, рвя жилы, держал оборону на этом пятачке, ты понимаешь, через какой ад прошли ветераны. Какая уж там ирония!

Александр Борисович рассказывает долго. Рассказывает о высадке десанта, о 225 днях обороны, о том, как бойцы сражались буквально за каждый метр земли. Все слушают ветерана, затаив дыхание.

— Много, дорогие дети, тогда ребят погибло, много! Некоторые ненамного старше вас были, — Александр Борисович вздыхает: похоже, перед его глазами сейчас не мирный Новороссийск, митинг с участием школьников, а та суровая ночь 4 февраля. — Лешке Сидорову, дружку моему закадычному, всего девятнадцать было. Храбрый был боец, первым ворвался в блиндаж фашистов. Никогда не забуду, как упал Лешка, очередью автоматной сраженный. Фашиста того я саперной лопат…

Ветеран замолкает, словно выныривая из своих воспоминаний. Смотрит на пионеров, болезненно улыбается и заканчивает свою речь:

— Ну, да не буду вас пугать, дорогие дети! Время было военное, суровое, а сейчас у нас, к счастью, мир. Мира вам, земляки, мира вам, пионеры!

Раздаются аплодисменты. Местные пионеры вручают ветеранам цветы.

Я хлопаю изо всех сил, но внутри тяжело. Вспоминаются ветераны моего времени, как мало их осталось, а, главное, как неуважительно часть общества к ним относится. Что сказали бы Александр Борисович и другие бойцы «Малой земли», если бы я рассказал им о молодых и не очень ублюдках, рассказывающих на полном серьезе, как мы «пили бы баварское», если бы склонили голову перед Гитлером. И им ведь не объяснишь, что Гитлер «для русских и для прочих, для крестьян и для рабочих» нес вовсе не баварское. Нес лютую смерть.

— Торжественный митинг в честь ветеранов объявляется закрытым! — сообщает «лейтенант Рипли». — Ждем всех в Доме офицеров!

К площади подъезжает автобус, в котором я узнаю ПАЗ 672. Александр Борисович со своими товарищами садятся в «пазик», мы же под присмотром вожатых строимся в колонну — до Дома офицеров пойдем пешком.

Бросаю взгляд на Синявину и поражаюсь: девчонка явно близка к панике.

— Что случилось? — спрашиваю, хотя, конечно, это и не мое дело.

Она дергает плечом, прикусывает губу, словно собирается заплакать.

— Оля, Денис, — к нам подходит Анна Андреевна в компании «лейтенанта Рипли». — Готовы? Не подведете?

— Не подведем, Анна Андреевна, — едва слышно отвечает Синявина.

Вожатая отходит в сторонку. Тут же впереди раздается клич:

— «Орлята», шагом-марш!

Колонна пересекает площадь наискосок и начинает движение по улицам города. Я снова убеждаюсь, насколько красив Новороссийск: зелень, чистота, множество старинных зданий, радующих глаз изысканной дореволюционной архитектурой.

— Он все рассказал, — трагическим голосом шепчет Синявина, обратив ко мне свое красивое лицо.

На мгновение мне представляется, что меня разоблачили: Ольге известно, что я попаданец из будущего. Но кто мог ей это сказать⁈

— Кто рассказал, что рассказал? — хрипло откликаюсь я.

— Александр Борисович Емельянов! Он рассказал все, что я хотела у ветеранов спросить!

Синявина машет у меня перед глазами своим блокнотом. Ах, вот оно в чем дело! Наша великая журналистка придумала настолько банальные вопросы, что ветеран на все них скопом ответил в своей речи на митинге.

— Сочувствую, — отзываюсь я. — Придумай новые вопросы. Время еще есть. Минут десять, наверное.

Она замолкает, кусая губы. Мне становится ее жалко: девчонка старается, но пока явно переоценивает свой юнкорский профессионализм.

— Слушай, — слегка наклонившись к ней, говорю я. — А давай вместе задавать ветеранам вопросы, и вместе напишем репортаж?

Синявина вскидывает на меня удивленные глаза. Конечно, не ожидала такого предложения от «странного мальчика Матвеева».

— Ты серьезно?

— Да, почему нет? В конце концов, так мне будет в два раза меньше работы.

Оля смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Потом медленно кивает:

— По рукам. Но учти: если ты будешь писать ерунду, я вычеркну твою фамилию из репортажа.

— Идет, — усмехаюсь я. — Может, в знак доверия покажешь мне свои записи?

Лицо Оли вытягивается, но, подумав, она протягивает мне блокнот. На ходу пробегаю глазами по ее каллиграфическим строчкам. «Какие были подвиги?», «Страшно ли было?», «Видели ли вы, как погибают ваши товарищи?». Ну, Синявина, ну, юнкорша!

— Так, — говорю я, чувствуя себя заправским газетчиком. — Это все слишком общо. Надо спрашивать о конкретике. О деталях, которые не войдут в учебники. О быте, о солдатской дружбе, о том, как удавалось сохранять человечность в нечеловеческих условиях. Ведь оборона «Малой земли» длилась 225 дней — это целая жизнь. Поняла?

Ответить Оля не успевает — мы прибываем к Дому офицеров. Это трехэтажный компактный особнячок с колоннами и симпатичными балкончиками. К большим дубовым дверям ведет широкая лестница.

У входа «орлят» встречают военные в парадной форме и пионеры с горнами. Внутри прохладно, пахнет полировкой и мастикой. Нас проводят в большой зал со сценой, скрытой красным занавесом с большим портретом Владимира Ильича Ленина. Ветераны сидят в зале, в первых двух рядах; остальные ряды практически заполнены публикой — это горожане, новороссийцы. Александр Борисович Емельянов сидит с краю, изучает программку. Рядом с ним — другие ветераны: пожилая женщина с седыми волосами и строгим лицом, сухонький старичок с медалями на пиджаке.

Остальные ряды практически заполнены публикой — это горожане, новороссийцы.

— А, вот вы где! — к нам с Олей, будто коршун, подлетает «лейтенант Рипли». — Занимайте свои места в зале, концерт скоро начнется. В антракте вы сможете подойти к ветеранам и задать им свои вопросы.

— Оля, Денис!

Я вижу в толпе Анну Андреевну. Она машет нам рукой.

— Идем.

Мы с Синявиной через ряды зрителей движемся к своим местам — «орлятам» выделен отдельный ряд в самой середине зала.

Как только мы садимся, причем, я оказываюсь зажат между Олей и Анной Андреевной, звучит музыка и занавес открывается.