Вечером, после ужина, «вечерний огонёк» целиком посвящен предстоящему прощальному концерту. Владилену Львовичу, взявшему слово, не составляет труда донести до нас, насколько это большое и важное событие.

— Ребята, как вы знаете, прощальный концерт лагеря «Звездный» пройдет в Летнем амфитеатре. Зрителей и гостей будет много, уж поверьте! Нам нужно не ударить в грязь лицом. Чем больше интересных и ярких номеров мы приготовим, тем лучше. Ну, признавайтесь, кто и что уже придумал?

Оля Синявина тут же поднимает руку:

— Владилен Львович, мы с Денисом Матвеевым и Алисой Селезневой из четырнадцатого отряда собираемся сделать номер с песней и танцами.

Вожатый слегка хмурится, смотрит на Анну Андреевну. Та едва заметно кивает.

— Хорошо, — машет рукой Владилен. — Хоть и не приветствуется делать номера с орлятами из других отрядов, но закроем на это глаза. Валяйте! У кого еще есть идеи?

Колька Ларионов поднимает руку.

— Да, Николай?

— Владилен Львович, — лицо и шея Кольки заливает краска. — Мы с Катей Бакадзе… того… — он мнется, не знает, куда девать руки. Катя сидит позади, опустив голову, — тоже хотим показать танец.

— Еще один танец? — притворно возмущается Владилен. — Ну, хорошо, так и запишем: Ларионов и Бакадзе — балетные па, достойные Большого театра.

Пионеры задорно смеются, и я, несмотря на тяжелый день (и еще более тяжелую ночь), улыбаюсь. Колька садится, в его взгляде на Катю читается: «Ну, я все правильно сказал?». Судя по тому, что Катя не треснула его кулаком между лопаток — а она это умеет! — сказал правильно.

Сема Жигунов, как обычно, вызвался показывать фокусы (хотя кто в «Звездном» еще их не видел?); Майя Карпова и Лена Гурина собрались разыграть мини-сценку из «Гамлета»; Юрка Кротов, Женька Войлоков и Генка Целиков также выбрали театральную стезю и собрались показать сценку из «Трех мушкетеров». Лида Молкина и Зоя Говорова решили пойти по пути наименьшего сопротивления, и вызвались читать стихи.

— Молодцы, ребята! — заканчивает «вечерний огонек» Анна Андреевна. — Я всегда знала, что наш десятый отряд — самый творческий, но и не подозревала, насколько.

— А теперь — орлятский круг! — кричит Владилен Львович.

Мы становимся в круг, опускаем руки на плечи друзей. Левая моя рука ложится на плечо Кольки Ларионова, правая — на хрупкое плечико Оли Синявиной. Очень символично, ведь в десятом отряде именно эти двое стали мне самыми близкими друзьями.

Анна Андреевна начинает петь, мы дружно подхватываем, покачиваясь в такт песне.

«Алые паруса» — самая популярная в «Орленке» песня. Я подпеваю изо всех сил, и ловлю себя на том, что все время пытаюсь поймать взгляд Анны Андреевны — но она сегодня вечером на меня старается не смотреть:

Песня меня захватывает, я пою изо всех сил своим молодым и красивым голосом, поэтому, когда ладонь Оли Синявиной, вместо того, чтобы спокойно лежать у меня на плече, поднимается и ласково проводит мне по щеке, я с трудом это замечаю. А все прочие, в том числе, Анна Андреевна, и вовсе, этого не замечают. Поворачиваюсь к Оле. Она поет, делая вид, что ничего не случилось, но рот ее прямо расплывается в улыбке и видно, что из-за этого петь ей тяжело. Впрочем, песня уже почти закончилась:

— Ассоль плюс Грэй

Равно любовь!

Песня затихает, и на несколько секунд воцаряется та особенная тишина, которая, как я уже успел заметить, бывает только после орлятского круга — когда почти два десятка человек, положившие друг другу руки на плечи, прислушиваются к той невероятной радости единства и дружбы, переполняющей их сердца.

Владилен Львович хлопает в ладоши и громко говорит:

— Все, орлята! По комнатам! Всем спокойной ночи!

— Спокойной ночи, — нестройно отзываемся мы.

Пионеры начинают расходиться. Анна Андреевна и Владилен Львович направляются к выходу из лагеря — их ждет Дом вожатых.

«Обернись!», — привычно думаю я, глядя на Анну Андреевну. И она оборачивается, ловит мой взгляд. На ее невероятно красивом лице появляется легкая улыбка. Владилен Львович что-то говорит коллеге и ровным счетом ничего не видит.

— Денис, — Оля Синявина тянет меня за рукав. — Завтра после завтрака начнем репетировать. Я уже с Алисой договорилась.

Я пожимаю плечами и начинаю быстро подниматься по лестнице. На моей щеке все еще горит прикосновение Олиной ладони во время песни, но, честно говоря, для меня на сегодня достаточно и любовных и нелюбовных приключений. Я ужасно устал и хочу спать.

Едва я вхожу в 217-ую, как на меня обрушивается лавина. Лавина из мальчишеских тел — Ленька Рыльцов, Серега Зябликов, Игорь Гурин, другие ребята. Подхватывают меня, начинают качать.

Качают, впрочем, недолго — не то, что на пляже после спасения Анны Андреевны. Наконец, меня ставят на ноги. Перебивая друг друга, ребята начинают тараторить:

— Дениска, ты наш герой!

— Как ты Швабрина и его армян размотал!

— Научишь меня так драться?

Леня Рыльцов перекрикивает всех:

— Тише, ребята! — и тут же обращается ко мне. — Дениска, мы думали, тебя домой Бураков отправит!

— Я тоже так думал, — отзываюсь я. — Но, как видите, не отправил. А вот Швабрин, Змеян и Баграмян едут домой.

— Ура! — орут пионеры.

Я быстрым взглядом окидываю комнату. Кровать Анастаса аккуратно застелена покрывалом — очевидно, мой поверженный враг никогда больше на нее не ляжет.

— А где Погосян? — спрашиваю я.

— Его в комнату к оставшимся армянам перевели, — сообщает только что вернувшийся с «вечернего огонька» Колька Ларионов. Интересно, где так задержался? Не иначе, с Катей Бакадзе. Молодец, парнишка, растет.

Осмелевшие после моего «фокуса с исчезновением» Швабрина и Погосяна, ребята шумят, живо обсуждают случившееся, требуют от меня рассказать, что было в больнице, в кабинете директора. От звонких подростковых голосов начинает звенеть в голове, поэтому появление Рэма Ивановича я воспринимаю как истинное избавление.

— Это что у вас за первомайская демонстрация? — сонно спрашивает вожатый. — Живо по постелям.

Ребятам не нужно повторять дважды. Вскоре в комнате воцаряется тишина.

Закон подлости: когда ты не имеешь возможности спать, то хочешь этого всей душой; когда ложишься в постель, окруженный тишиной и темнотой, — сон тут же улетучивается. Именно так происходит со мной.

Мои внезапные пионерские каникулы, как ни крути, подходят к концу. В этот небольшой промежуток времени уместилось столько всего, что даже не верится — маленькая жизнь. И, честно сказать, мне становится грустно, когда я думаю об отъезде из «Орленка». Грустно не по-взрослому, не по СерегаСавинскому, нет, — грустно по-подростковому, как Дениске Матвееву. Грустно расставаться с этой комнатой, с кипарисовой аллеей, с мягко рокочущим морем… С великолепной столовой «Орленка», конечно же. Но, главное, — грустно расставаться с ребятами. Колька, Ленька, Женька, Зоя, Катя Бакадзе — да все они! Исчезнут, испарятся из моей жизни, как ни бывало. Такое своеобразное второе прощание с детством.

«Хорошо хоть, Алиса, Оля и Анна Андреевна — москвички, — думаю я, переворачиваясь на бок. — Наверняка ведь вместе поедем».

Эта мысль немного утешает, и, закрыв глаза, я проваливаюсь в сон.

После завтрака Оля Синявина догоняет меня на выходе из столовой.

— Куда, Матвеев? Забыл о репетиции?

— Да забудешь тут, — бурчу я. Честно говоря, и, правда, забыл об этой проклятой репетиции. Хотел посидеть в библиотеке.

Синявина как ни в чем ни бывало берет меня под левую руку и тут же я ощущаю аналогичное прикосновение и к бицепсу правой руки. Оборачиваюсь.

— Привет, — широко улыбается мне Алиса Селезнева.

— Пойдемте на улицу, на пляж, — говорит Оля. — Погода отличная.

Через холл мы направляемся к выходу из «Звездного». Пионеры и пионерки заняты своими делами, и на нас почти никто не смотрит. Между тем, зрелище довольно интересное: парнишка, как две капли воды похожий на Брэда Питта, идет под руки с девушками, похожими на Сидни Суини и Скарлетт Йоханссон. Настоящий Голливуд в «Орленке». Впрочем, нельзя забывать, что все присутствующие понятия не имеют, кто такие эти Брэд, Сидни и Скарлетт.

Спускаемся по каменной лестнице, идем по кипарисовой аллее. Девчонки молчат — оно и понятно, Алиса и Оля подругами точно не являются. Их объединил интерес к одной персоне, а, если говорить без обиняков — ко мне.

— Денис, ты уже придумал, какую песню будешь петь? — спрашивает Оля.

Сложный вопрос! Знали бы Синявина и Селезнева, сколько разных песен загружено в мою память — и некоторые из них хотелось бы навсегда забыть.

'Я вообще делаю, что хочу,

Хочу импланты — звоню врачу', — почему-то настойчиво крутится в голове.

Интересно, как отреагировали бы Алиса и Оля, если бы я рассказал им о пластической хирургии, о том, как женщины засовывают в себя силиконовые блямбы, как перекраивают носы, накачивают губы и так далее?

Девчонки, скорее всего, просто не поняли бы, о чем речь.

— Пока не придумал, — отвечаю я, представляя себе номер на основе песни Инстасамки: я играю хирурга, Синявина — девушку, которой захотелось «такие же сиськи», как у Селезневой.

— Ты чего хихикаешь? — спрашивает Оля.

— Да так, ничего, — отвечаю я.

А вот и пляж. Еще утро, но солнце уже пригревает. Море спокойно и величественно.

— Смотрите, — кричит Алиса. — Корабль!

Действительно, на горизонте виднеется теплоход.

— Вот бы на нем совершить кругосветное путешествие! — Оля восторженно прикладывает руки к груди.

«Я побывал во многих странах мира, — хочется сказать мне девчонкам, — но не видел места лучше не то, что СССР, но даже моей покинутой Российской Федерации. В Америке — осознавшие свою BLM-власть негры и наркоманы на улицах. Грязь, мочой пахнет. В Европе, простите за выражение, Алиса и Оля, звездерасы и паки — озлобленные мигранты, которых хлебом не корми, дай кого-нибудь ограбить или изнасиловать. Свои „прелести“ есть и в других местах».

Но я, конечно же, молчу.

Селезнева и Синявина заканчивают любоваться теплоходом на горизонте и скидывают сандалии. Я следую их примеру. Песок приятно холодит ступни — утро, еще не успел разогреться на солнце.

— Ну, — Оля поворачивается ко мне и Алисе. — Выкладывайте, кто и что за ночь придумал?

Алиса, которая сегодня надела тонкую светлую кофточку, идеально подчеркивающую ее изумительной формы грудь, смотрит на меня. Я делаю жест рукой: дескать, начинай ты.

— Я думаю, — говорит Алиса, слегка краснея, — Денис будет петь песню «Орленок», а мы в красивых костюмах будем танцевать рядом…

— В костюмах орлят? — Синявина не смогла в полной мере избавить свой голос от ядовитой иронии, хотя явно пыталась.

Алиса густо краснеет и замолкает. Номер, который она придумала, ужасен, и годится разве что для детского утренника — Селезнева явно это и сама понимает.

— Ну, а ты что придумала? — в голосе Алисы слышится вызов.

— Мне кажется, это должно быть что-то военное, — Синявина смотрит не на Селезневу, а на меня. — Ночь. Ты, Матвеев, сидишь у костра в гимнастерке. Берешь гитару и поешь, ну-у-у, какую-то военную песню. Тут из леса появляется Алиса, одетая в черную одежду. Вы начинаете танцевать вальс, но ты с каждым разом становишься все слабее и все тише поешь. Потому что Алиса — это как бы смерть.

— Не буду я играть смерть! — возмущается Селезнева.

Оля явно ошеломлена таким поворотом, но желание поставить свой «спектакль» пересиливает.

— Ну, хорошо, — покорно соглашается она. — Смерть сыграю я. Так вот, мы с тобой, Денис, танцуем, но вот из леса появляется Алиса в светлом платье. Я, — голос Синявиной предательски вздрагивает, — Отпускаю тебя, и ты танцуешь с белой гостьей, которая…

— Символизирует жизнь, — подсказываю я.

— Да, — кивает Оля.

А она хороша, наша орлятская Скарлетт Йохансон, даже очень хороша! Идея Ольги весьма неплохая, но у меня есть собственные соображения насчет номера для прощального концерта.

— Это все замечательно, — говорю я. — и твой номер, Алиса, и твой, Оля. Но послушайте вот что…

Конечно, девушки принимают мою идею — а как могло быть по-другому? Правда, Оля немного поспорила, отстаивая свой номер с солдатскими Жизнью и Смертью, но, в конце концов, согласилась, что мой замысел интереснее. Мы репетируем часа два, пока на пляж не подтягиваются пионеры, не затевают шумную игру в салки.

— Я думаю, этого достаточно, — говорю я Алисе и Оле. — Номер должен получиться неплохим. Только вот костюмы нужны…

— Не волнуйся, я поговорю об этом с Анной Андреевной, — обещает Синявина.

— Отлично, — киваю я. — Ладно, девчонки, я пошел. Хочу до обеда посидеть в библиотеке.

— Я с тобой! — выпаливает Алиса.

Ну, здрасьте-пожалуйста! Теперь они, что, всегда будут за мной ходить?

— Нет, — твердо говорю я, глядя прямо в глаза Селезневой. — В библиотеке я предпочитаю находиться один.

Алиса теряется под моим неожиданно взрослым и строгим взглядом и отступает к Оле. Они вместе направляются в сторону играющих ребят. Ну, и пусть. Может, наши красавицы подружатся — уже какая-то польза.

Я ныряю в кипарисовую аллею и быстрым шагом иду к корпусу «Звездного». Алису я окоротил неслучайно — у меня, действительно, есть важное, можно сказать, секретное, дело. Оно связано с настоящим, прошлым и будущим — моим будущим, Дениса Матвеева, — поэтому крайне нежелательно, чтобы через плечо мне заглядывала красивая и, возможно, влюбленная в меня девчонка, поминутно спрашивающая: «А что ты делаешь? А что ты пишешь?».

Через ступеньку взбегаю на третий этаж, на котором располагается библиотека «Звездного». Библиотекарша «Фрекен Бок», взглянув на меня поверх роговых очков, привычно говорит:

— Фантастики нет, Матвеев.

— Я не за фантастикой, Татьяна Марковна, — вежливо говорю я. — Мне нужна бумага и ручка. Хочу статью написать.

Она улыбается, — ох, уж эти неугомонные юнкоры! — и протягивает мне затребованную канцелярию.

Я сажусь за самый дальний стол, скрытый от глаз стеллажами с книгами. Я сказал Татьяне Марковне правду: я пришел в библиотеку не за фантастикой. Вернее сказать, я не собираюсь ее читать, а собираюсь ее писать.

Дело в том, что вчера, проснувшись среди ночи, я ощутил беспокойство, которое тут же перешло в настоящий страх. Вот уже две недели я отдыхаю, развлекаюсь в «Орленке», общаюсь с подростками и — по большей части — прекрасно провожу время. Но ведь я не подросток, я — попаданец! Я взрослый человек с кучей знаний и умений, которые мне необходимо применить. Но чего в этом плане я до сих пор добился? Сумел взять телефон у Сергея Михалкова? И это все?

Мысль о том, что я, и правда, могу прожить обычную жизнь Дениса Матвеева, заставила мое сердце похолодеть. Заснул я во второй раз с трудом, и лишь после того, как дал себе твердое обещание: с сегодняшнего же дня я начну что-то делать для своего нового, удивительного и полного приключений попаданческого будущего.