Внутри административного здания «Орленка» пахнет мастикой и казенными бумагами. В коридоре на окрашенных бежевой краской стенах — многочисленные фотографии. На них — пионеры, вожатые. Разные годы, разные смены. Но одно неизменно — веселье и радость на лицах ребят.

Анна Андреевна следует по коридору к лестнице. Мы поднимаемся на второй этаж. Кабинет Буракова расположен отдельно, в стороне, в небольшой нише. На двери — золотистая табличка: «Директор лагеря Ю. В. Бураков».

Анна Андреевна тихонько стучит в дверь.

— Войдите! — раздается уже довольно хорошо знакомый мне приятный, но строгий голос.

Мне сорок два года, я — попаданец, бывший порноактер, бывший боксер-любитель, прошедший огонь и воду… но сердце мое все-таки уходит в пятки. Хочется развернуться и драпануть по лестнице, а затем — прочь из «Орленка». Мне пора в большой мир, где с моими знаниями меня наверняка ждет удивительная, полная приключений, жизнь.

Думаю, если бы рядом со мной не было Анны Андреевны, наверное, я бы сбежал. Но — я не мог подвести свою вожатую, не мог подвести ту, что подарила мне «лесную луну».

Мы входим. Кабинет просторный, но не помпезный. Массивный письменный стол, на нем — советский флажок на подставке, телефон с круглым диском, стопка папок. Вдоль стен — стеллажи с книгами (сразу бросаются в глаза золотистые буквы «Ленин» на корешках), на окнах — кремовые тюлевые занавески.

У окна, словно бы спрятавшись за раскидистым фикусом, стоит Юрий Васильевич Бураков. Сегодня он не в костюме, а в простой светлой рубашке, рукава которой он подвернул. Выражение лица директора не обещает мне ничего хорошего: Бураков выглядит разозленным и усталым. Под глазами — синие круги, щеки небритые, волосы взлохмачены.

— Здравствуйте, Юрий Васильевич, — робко говорит Анна Андреевна. — Я привела…

— Да-да, Матвеев, — перебивает Бураков, пристально глядя на меня. — Присаживайтесь оба.

Мы садимся на стулья для посетителей — массивные, надежные, обитые красным войлоком. Директор не спеша обходит дубовый стол, тяжело опускается в кресло, некоторое время смотрит на нас усталыми глазами.

— Ну и заварил ты кашу, Матвеев, — наконец произносит он. — У самого-то как самочувствие? Жить будешь?

— Буду, Юрий Васильевич, — тихо отвечаю я.

— Бу-удешь, — протяжно говорит он. — А вот у Швабрина — перелом челюсти. Да и у Баграмяна и этого, как его…

— Змеяна, — подсказывает Анна Андреевна.

— Да, Змеяна. У них тоже дела обстоят плачевно. Как такое могло вообще произойти? Здесь, в «Орленке»⁈

На шее Буракова раздуваются вены — он явно очень, очень сердит.

— Вы же пионеры, вы — орлята! — директор в сердцах бьет по столу двумя кулаками. Впрочем, не очень сильно. — Где товарищество? Где плечо, подставленное другу? А если война? Если война, Денис?

Я молчу, повесив нос. Что тут скажешь? Разве что правду: негодяй Швабрин с первого дня прицепился к слабосильному Дениске, всячески его третировал. Когда Денис, ставший вдруг мужественнее и сильнее, дал агрессору отпор, Анастас привлек на свою сторону армянских подростков, которых хашем не корми, а дай кому-нибудь намылить шею.

Но я молчу. Ябедничать я не собираюсь. Тем более, при Анне Андреевне. Понимаю, что это — натуральное ребячество, глупость, но все же.

Директор делает паузу, вынимает из кармана носовой платок, вытирает вспотевшее лицо.

— А ведь я следил за твоими успехами, Матвеев, — признается Юрий Васильевич, вздыхая. — Михалков, статья о Новороссийске, а главное, — он бросает короткий взгляд на Анну Андреевну. — спасение нашей вожатой. Думали даже твое фото в коридоре административного корпуса повесить!

— Если бы не Денис, — начинает было Анна Андреевна, но Бураков прерывает ее властным жестом.

— Теперь это уже не важно, — качает он головой. — Я свое решение принял и его не изменю.

Юрий Васильевич садится за стол, открывает ящик, вынимает бумагу. Сверху виден герб «Орленка» — мальчишка в буденовке, ниже зловещая надпись, которую мне не составляет труда прочесть:

«Приказ об отчислении».

Директор кладет бумагу перед собой, смотрит на меня.

— Так вот, Денис. — говорит он усталым голосом. — Ты едешь домой!

Анна Андреевна издает слабый стон, как от зубной боли.

— Да, едешь прямо завтра. Швабрин, Баграмяна и Змеян за участие в драке также поедут восвояси, но после того, как восстановятся. Приказ, как видишь, уже готов.

Он потрясает в воздухе бумагой.

— Но, Юрий Васильевич!

— Никаких «но», Анна Андреевна, и скажите еще спасибо, что я не написал письмо в школу Матвеева, не предложил исключить его из пионеров!

Моя вожатая склоняет голову, но это вовсе не жест согласия, нет! Это — жест упрямства.

— Тогда, Юрий Васильевич, — твердым голосом заявляет Анна Андреевна. — прошу вас уволить меня.

Бураков изумленно смотрит на нее.

— Анна Андреевна! Выгораживать хулиганов — это совсем не по-комсомольски.

— Я не считаю Дениса хулиганом, — твердо говорит вожатая.

— Анна Андреевна, — шепчу я. — Не надо.

Она отмахивается, как от назойливой мухи, упрямо смотря на директора.

— Ну, что же, — беззлобно вздыхает Бураков, вынимая из стола лист бумаги. — Пишите рапорт.

Он протягивает листок Анне Андреевне, но та не успевает его взять. В дверь стучат. Сначала — тихо, затем — громче.

— Кто там еще? — удивленно пожимает плечами Юрий Васильевич. — Ну, войдите!

Дверь распахивается, и кабинет директора тут же наполняется неожиданными визитерами. Колька Ларионов, Лида Молкина, Сема Жигунов, Катя Бакадзе, Майя Карпова, Зоя Говорова, Лена Гурина, Генка Целиков, Гоша Караскин, Юрка Кротов и Женька Войлоков. В общем, почти весь мой десятый отряд! Здесь же и пионеры из моей комнаты — Леня Рыльцов, Сережа Зябликов, Игорь Гурин и другие ребята.

А впереди всех — две девчонки. Раскрасневшиеся, запыхавшиеся от быстрого бега Алиса Селезнева и Оля Синявина.

— Юрий Васильевич! — выпаливает Алиса. — Денис Матвеев ни в чем не виноват!

Оля тем временем протягивает Буракову какую-то бумажку. Тот берет ее в руки, надевает очки в роговой оправе и начинает читать:

— Коллективное письмо директору лагеря «Орленок» Буракову Юрию Васильевичу от пионеров.

Мы, пионеры десятого отряда лагеря «Орленок», а также присоединившиеся к ним пионеры других отрядов, заявляем, что Денис Матвеев действовал в целях самообороны, защищая свою честь и достоинство, неоднократно подвергавшиеся нападкам со стороны пионера Анастаса Швабрина.

Многие из нас были свидетелями, как Швабрин не по-товарищески вел себя с Денисом, унижал его, угрожал ему, а в ночь на 19 августа привёл в комнату 217 четырёх пионеров из двенадцатого отряда с целью избиения Матвеева. Однако Денис смог постоять за себя, с применением подручного средства самообороны (фонарик).

За время смены в «Орленке» Матвеев проявил себя как надежный товарищ, храбрый, честный и благородный пионер, который всегда готов прийти на помощь.

Мы просим вас, Юрий Васильевич, не отчислять Дениса Матвеева из «Орленка» и не применять к нему других взысканий!

Подписано. Николай Ларионов. Алиса Селезнева. Екатерина Бакадзе… — Бураков поднимает глаза. — Ну, и прочие.

Директор медленно снимает очки, протирает их платком, надевает снова. Смотрит на меня, на Анну Андреевну, затем — на ребят, заполонивших его кабинет.

Лицо директора из строгого и непримиримого становится удивленным и задумчивым:

— Вот значит, как… — тянет он.

— Да, именно так, Юрий Васильевич, — горячо заявляет Оля Синявина. — Мы все видели и слышали, как Швабрин травил Дениса. С первого дня! А накануне драки многие слышали, как он подговаривал армян.

— Юрий Васильевич, — Анна Андреевна поднимается со стула. — Я как вожатая десятого отряда подтверждаю: ребята говорят правду.

Бураков опускается на кресло. Долго молчит. Затем берет в руки приказ об отчислении, лежащий перед ним, и разрывает его на части. Клочки летят в урну.

— Так, — директор берет в руки книгу с золотыми буквами «Ленин» на корешке. — А теперь все живо отсюда! Мой кабинет не резиновый.

Пионеры устремляются в дверь. Я направляюсь было к выходу со всеми, но раздается голос Буракова:

— А ты, Матвеев, останься.

«Прямо как в 'Семнадцати мгновениях», — невольно думаю я, но мне совсем не до смеха. Я уж думал, все кончено.

Алиса, проходя мимо, бросает на меня короткий взгляд — в нем и обида, и надежда, и что-то еще, чему я затрудняюсь дать название.

Наконец, мы остаемся с директором один на один.

Бураков встаёт, подходит к окну. Смотрит на кипарисы, на синеющее вдали море.

— Знаешь, Матвеев, — говорит он не оборачиваясь. — Я ведь и сам по молодости дрался. Крепко дрался, до выбитых зубов. В армии это было, на границе. — Он замолкает, словно вспоминая что-то далёкое и личное. — Но здесь-то — не граница. Здесь дети. И моя задача — чтобы никто из вас не пострадал.

— Я понимаю, Юрий Васильевич.

— Понимает он, — Бураков усмехается, наконец поворачиваясь ко мне. — Но, в тебе, Матвеев, есть сила, есть стержень. Пионер ведь, как ни крути, должен уметь за себя постоять. И хулиганам дать отпор — это по-пионерски.

Директор снова возвращается к столу и берет в руки книгу.

— Ты крепкий парень, Денис, — говорит Юрий Васильевич без тени улыбки. — И Михалков тебя хвалил. Возможно, ты далеко пойдешь.

Я стою как истукан, не зная, что сказать.

— Ну, ступай, — говорит Бураков. — И старайся решать все конфликты без кулаков.

— Хорошо, Юрий Васильевич, — киваю я. — Спасибо вам!

Он погружается в чтение, больше не глядя на меня. Я разворачиваюсь и, бесшумно ступая по толстому ковру, покидаю кабинет.

Выхожу. В коридоре меня ждут. Десятый отряд, а также, как сказано в коллективном письме, «присоединившиеся к нему пионеры других отрядов», столпились у лестницы.

— Ну? Что он сказал? — Колька аж подпрыгивает на месте.

— Ничего нового, — отвечаю я. — Меня не накажут. Спасибо вам огромное, ребята, каждому из вас!

— Да чего там, — Леня Рыльцов бьет меня по плечу. — Но как классно ты Змеяну врезал!

Он взмахивает рукой, будто лупит кого-то фонариком.

— Рыльцов! — Анна Андреевна строго смотрит на Леню. — В «Орленке» нет места насилию! Ну, пионеры, спускайтесь вниз, не толпитесь здесь. Мы мешаем Юрию Васильевичу. Тем более, скоро обед.

Упоминание об обеде заставляет пионеров поторопиться. Ребята тянутся к выходу, болтая и смеясь. Последними спускаемся я, Анна Андреевна, Алиса и Оля Синявина.

— Ты не забыл о нашем танце, Денис? — спрашивает Оля.

— Каком таком танце? — Алиса удивленно поднимает брови.

Анна Андреевна тоже явно заинтригована, хотя и не подает вида.

— Мы с Денисом выступаем на прощальном концерте, — бойко сообщает Синявина. — Правда, Денис?

Какая прыткая девчонка! Я ведь толком ей не давал согласия.

— Ну, наверное, — пожимаю плечами.

Мы идем по асфальтированной дорожке мимо аккуратно постриженных кустов можжевельника и белоснежных статуй горнистов. Если Синявина и Анна Андреевна идут расслаблено, то Алиса явно напряжена: выпрямила спину, прикусила пухлую нижнюю губу.

— А может быть, я тоже хочу выступить с Денисом? — вдруг говорит Селезнева. — Почему именно ты?

— Вообще-то ты даже не из нашего отряда, — едко отзывается Синявина.

— Да, но это я собрала ребят, чтобы писать коллективное письмо директору, — заявляет Алиса, бросая на меня быстрый взгляд.

Вот, значит, кому я должен быть благодарен за свое спасение! Заявка, безусловно, сильная, и Синявина не находит, что на это сказать.

— Девочки, не нужно ссориться, — говорит Анна Андреевна. — Вы вполне можете выступить на сцене втроем.

— Но я не умею танцевать, — спешу соврать я.

— Зато ты умеешь петь, — веско говорит Анна Андреевна. — Ты споешь, девчонки станцуют. Думаю, это будет гвоздь программы. Номер подготовите вместе. Ну, как вам идея?

Оля смотрит на Алису, Алиса на Олю.

— Хорошо, — наконец, говорит Синявина.

Алиса лишь улыбается своей ослепительной улыбкой.

— Вот и чудесно, — кивает Анна Андреевна. — А теперь, девчонки, ступайте в столовую, а нам с Денисом нужно поговорить.

Мы с Анной Андреевной замедляем шаг. Синявина и Селезнева устремляются в сторону «Звездного», время от времени оглядываясь на нас.

Мы с вожатой с минуту идем молча, затем она говорит — задумчиво и немного печально:

— Вот и кончается наша смена, Денис. Скоро поедем в Москву!

Ничего себе! Так Анна Андреевна, как и Алиса, как и Оля Синявина — из Москвы! Как интересно получилось — в лагере меня окружали одни москвички.

— Так вы из Москвы, Анна Андреевна? — спрашиваю я.

— Не совсем, — отвечает она. — Я родом из Туапсе. А в Москве я учусь. Летом работаю в «Орленке».

Искоса глядя на ее прекрасное, какое-то даже вдохновленное лицо, я не удерживаюсь от вопроса:

— А где вы учитесь, Анна Андреевна?

— В МГУ, на журфаке, — отвечает она. — Моховую улицу знаешь?

— Конечно, знаю, — притворно обижаюсь я. — Самый центр, рядом с Кремлем.

— Ну, вот. Там и учусь. На третий курс перешла. А живу в общежитии.

«На Воробьевых горах», — чуть было не слетает с моих губ. К счастью, успеваю прикусить язык. Какие к Инстасамке Воробьевы горы, Серега⁈ В 1974 году это знаковое для Москвы место называлось иначе!

— На Ленинских горах, — заканчивает Анна Андреевна.

— Шикарное место, — вполне искренне говорю я.

— Бывал там?

— Бывал, — запнувшись, отвечаю я. — Пару раз.

Заминка связана с тем, что на Воробьевых горах мы как-то снимали фильм под названием «Строгий препод и нерадивая студентка». Вернее сказать, в парке перед главным зданием МГУ было снято начало: я, одетый в строгий костюм, подходил к сидящей на травке «студентке», играла которую актриса — как бишь ее звали, ах да, Диана Фей, — и отсчитывал ее за прогулы. После того, как «препод» заявлял, что экзамен по астрофизике студентке ни за какие коврижки не сдать, бедняжка начинала плакать. Препод, не будь дурак, тут же предлагал красотке расплатиться натурой. Дальше начиналась основная часть фильма, которую мы снимали в студии, «загримированной» под комнату в общаге.

До «Звездного» остаются какие-то двести метров.

— А Владилен Львович… — начинаю я и осекаюсь, с некоторым испугом глядя на Анну Андреевну.

С чего я вообще взял, что Анна и Владилен — любовники? Да, я неоднократно замечал жадные взгляды вожатого на свою коллегу, но вот со стороны Анны ничего кроме вежливости в сторону Львовича на моих глазах не было.

— А что Владилен Львович? — она удивленно поднимает брови. — Он — из Геленджика. В «Орленке» работает несколько лет. Или ты что-то другое хотел спросить?

— Нет, именно это.

Анна Андреевна останавливается перед белоснежной каменной лестницей. Я стою рядом, переминаясь с ноги на ногу. Вожатая поворачивается ко мне.

— Денис, я еще хотела тебе сказать, что ты молодец, — и добавляет после секундной заминки. — Я горжусь тобой.

— Спасибо, Анна Андреевна, — говорю искренне.

Мы стоим у подножия лестницы, и летний воздух, прогретый солнцем, кажется, дрожит и переливается, как марево над асфальтом. Рядом — никого: пионеры и вожатые обедают в столовой.

— Ну, пошли, — улыбается она. — А то наши орлята весь обед склюют.

Я негромко смеюсь, и мы быстрым шагом поднимаемся по лестнице.

Столовая гудит, как растревоженный улей. Я на мгновение останавливаюсь посреди зала и понимаю, что на меня смотрит добрая сотня глаз. Кто-то — с уважением, кто-то — с любопытством, кто-то, а если сказать точнее, «шакал» Никол с оставшимися в живых армянами — со страхом.

— Ты теперь у нас знаменитость, — шепчет Анна Андреевна, кивает мне и уходит к столу вожатых.

Я направляюсь к десятому отряду. Ребята встречают меня радостным гулом. Колька Ларионов даже кричит: «Герой явился!», но на него тут же шикает кто-то из вожатых.

Зоя Говорова и та мне улыбается — нет и намека не привычное ехидство.

Поскорее сажусь на свое место, — мне, честно сказать, не очень комфортно находиться в центре всеобщего внимания. Ребята, впрочем, тут же забывают обо мне, занявшись своими тарелками.

Что там у нас сегодня на обед? Рассольник, картофельное пюре с тефтелями в томатном соусе, салат «Витаминный» из свежей капусты и морковки, компот из вишни. Недурно-недурно.

Наливаю себе тарелку супа, беру ложку. Неторопливо ем. Еда, как обычно, невероятно вкусная, но почему-то сегодня я ем без особого аппетита.

Да и ребята молчат. Устали, переволновались, но главное — до конца смены осталось всего пять дней. Пять дней — и мы покинем столь полюбившийся нам «Орленок», пионерлагерь у Черного моря. Разъедемся по домам, в свои города, в свои школы, в свои жизни.

И, если ребята точно знают, что ждет их дома, то передо мной, Денисом Матвеевым — почти полная неизвестность.