Решиться на то, чтобы попросить Дениса прочесть ее стихотворение, оказалось проще, чем она ожидала. Матвеев сразу же согласился.

В ту ночь, после бассейна, Алиса спала плохо, ворочалась в постели. Лежащая на нижнем ярусе Надька Карпова — высокая, тощая как жердь и ужасно некрасивая — даже разозлилась, пригрозила сбросить Селезневу с кровати. Злая Надька вполне могла, поэтому Алисе пришлось тут же притихнуть.

Не спалось ей, конечно же, из-за Матвеева. В бассейне Селезнева обратила внимание, хотя всячески старалась этого не показать, на гармоничную, поджарую, пусть и не очень мускулистую фигуру Дениса. И теперь, в ночи, она не могла понять: как она раньше могла не заметить, что Матвеев настолько симпатичный парень.

В «Орленке» Селезневой сначала «вроде бы понравился» Боря Жабкин, но интерес этот быстро угас: парнишка оказался трусоватым и после того, как его немного припугнул Анастас Швабрин, перешел из разряда потенциальных кавалеров в разряд добровольных слуг.

«Нет, Анастас, ты что, она мне совсем не нравится!», — эта фраза Бори, произнесенная жалким, молящим тоном, долго звенела в ушах Алисы. Анастас специально устроил все таким образом, чтобы Жабкин превратился в «жабку» для Селезневой. Так оно и получилось. К дальнейшему раболепству Борьки перед орлятской «Сидни Суини» Швабрин относился совершенно равнодушно: он прекрасно понимал, кем для Алисы стал ее ухажер.

Почему-то Алиса была уверена, что Матвеев в столкновении со Швабриным из-за нее проявит себя еще хуже, чем Боря. Но все вышло иначе. Денис на глазах у разъяренного Анастаса так смело и даже нахально любезничал с ней, а затем, и вовсе, девчонки сообщили Селезневой потрясающую новость: Матвеев дрался со Швабриным из-за нее! Дрался, и победил!

С этого момента Алиса твердо решила: во время похода на Пляхо она позволит Денису себя поцеловать.

Но в походе сразу все пошло вкривь и вкось: рядом с Селезневой, как два дуболома, находились Борис и Леонид, а вокруг Матвеева крутилась то Оля Синявина, эта выскочка, то, к большому удивлению Алисы, вожатая десятого отряда Анна Андреевна.

Селезнева должна была признать: Анна Андреевна была если не красивее ее, то, уж точно, равна по красоте. Алиса все бы отдала, чтобы иметь такие ноги, и, такую… ну, пятую точку. Мальчишки прямо шеи сворачивали, когда вожатая проходила мимо в обтягивающих спортивных трико. И Денис Матвеев здесь не исключение.

Но в последний день похода, Алису ждало разочарование. Там, у речки, Денис почему-то отказался ее поцеловать, хотя она шестым чувством зарождавшейся в ней женщины ощущала: ему этого тоже очень хочется.

И вот — вчерашний день. Алиса, поджав стройную ножку, делала себе педикюр красным лаком, подаренным мамой на День рождения. Вдруг, размахивая рыжим флагом волос, в комнату влетела Лида Молкина.

— Алиска, ты спишь, что ли? — воскликнула она, переводя дыхание. — Матвеев и Швабрин опять подрались! На этот раз с Анастасом были армяне! Трое в больнице! И Дениска!

Селезнева побледнела как полотно и едва не опрокинула флакончик с лаком.

— Правда⁈ Денис в больнице?

— Ну, да-а, — уже спокойнее протянула Молкина. — Слушай, а где ты лак взяла? — и, не дожидаясь ответа, добавила. — Дашь мне потом?

— Бери сейчас, — Алиса протянула Молкиной флакон, который та жадно схватила.

Не слушая восторженных благодарностей Лиды, Селезнева кинулась к своей тумбочке. Вытащила светлую блузку. Быстрым движением стянула футболку, сменила ее на блузку.

Лак на пальцах еще не совсем высох, поэтому Алиса надела не тапочки, а сандалии. Не сказав оторопевшей Молкиной больше ни слова, Селезнева выскочила из комнаты.

Больница «Орленка» находилась неподалеку от лагеря «Стремительный». Небольшое белоснежное здание, как и все в лагере, утопало в зелени и цветах.

Взбежав по ступенькам, Алиса спросила у дежурной, где лежит Денис Матвеев. Немолодая опрятная женщина, посмотрев на Селезневу поверх очков, сказала:

— В седьмой палате. Только с ним сейчас сестра. А тебе зачем?

— Проведать, — тихо отозвалась Алиса. — Он… мой друг.

— Ну, хорошо, — с пониманием улыбнулась дежурная. — Можешь зайти к нему на полчаса после сестры.

В ожидании, когда же эта несносная медработница выйдет из палаты, Алиса изгрызла себе все ногти. Из-за двери доносились голоса, она прислушивалась, но — тщетно. О чем говорили, было непонятно, однако, голос Дениса она с легкостью узнала.

Чем больше проходило времени, тем сильнее билось сердце. В какой-то момент Алисе даже стало страшно, и она подумала: «Может, уйти?».

Но тут дверь открылась, медсестра, гремя бутылочками, проследовала мимо. Улучив момент, Алиса скользнула в палату.

Сначала она увидела Швабрина, и едва удержалась, чтобы не вскрикнуть. Ее прыщавый ухажер лежал на койке, вытянувшись во весь свой почти двухметровый рост. Челюсть — перевязана, глаза — закрыты.

«Без сознания», — подумала Алиса с благоговейным ужасом.

Сбитый летчик, причем, сбитый во всех смыслах. Не то, что Алиса собиралась дать Анастасу хотя бы небольшой шанс, но все же она относилась к его чувству с толикой уважения — надо же, какой монструозный гигант в нее втрескался! Но сейчас и это уважение пропало: она презирала Швабрина за его поражение.

Денис выглядел вполне здоровым, хотя на скуле у него и виднелся небольшой синяк. Алисе не было сильно жалко Матвеева, — подумаешь, подрались парни! — но она все-таки сделала жалостливый вид.

— Привет, Денис! — нерешительно поздоровалась Алиса, подошла и села на край кровати.

Денис смотрел на нее изумленными глазами.

«Ожидал увидеть кого-то еще? — сверкнула в голове Селезневой ревнивая мысль. — Олю Синявину? Или Анну Андреевну?».

— Ну, как ты?

Матвеев пожал плечами:

— Да вроде неплохо. Голова вот только…

Алиса не дослушала — по внешнему виду Дениса она уже поняла, что ничего страшного с ним не случилось. Как говорила мама Селезневой в подобных случаях: «Не смертельно».

Орлятская «Сидни Суини» пришла поговорить совсем о другом.

— Денис, — перебила Алиса. — Послушай, я все знаю! Знаю, что ты дрался с Швабриным и с его… — она никак не могла подобрать слово и запнулась. Матвеев молча смотрел на нее. — наемниками из-за меня. Дрался, как настоящий рыцарь!

По лицу Дениса скользнуло удивление, но Алиса не обратила на это внимание и, чувствуя внутри загадочную дрожь, задала главный вопрос:

— Правда, что ты дрался за меня?

Он замялся, и сердце Селезневой глухо ухнуло.

— Ну, в общем, да…

После этих слов Дениса по рукам и ногам Алисы пробежали мурашки. Сама не понимая, что творит, она порывисто передвинулась с краешка кровати — прямо к Матвееву.

Все произошло как-то само собой. Алиса будто покинула свое тело и со стороны наблюдала за тем, как ее губы сливаются в поцелуе с губами Дениса.

Ее первый поцелуй! Скажи кому — не поверят. Селезнева, эта вечная первая красавица — класса, школы, «Орленка», да где бы она ни была — никогда раньше не целовалась!

Когда Денис сжал ее в объятиях, Алиса почувствовала, как горячая волна стыда и восторга накрывает её с головой. Она забыла обо всем, даже о лежащем на койке напротив Швабрине — к тому же, он без сознания, ничего не видит и не слышит.

Пальцы Алисы неуклюже проникли в мягкие волосы Дениса, а сердце забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Одна ее часть, или хорошая Алиса, знала, что это ужасный, непионерский поступок — целоваться с Матвеевым здесь, в палате медпункта, в нескольких шагах от поверженного и беспомощного Анастаса…

Но вторая частичка ее естества, — плохая Алиса — так хотела, чтобы Денис по-настоящему ответил на ее поцелуй! И после секундного замешательства он ответил. Губы Дениса, сначала нерешительные и холодные, через пару секунд стали горячими и властными.

Руки Матвеева, мгновение назад безвольно лежавшие на одеяле, скользнули ей на талию, подтягивая Алису как можно ближе. Подчиняясь этому по-мужски властному движению, она сделала непроизвольное движение вверх по его коленям, поджав стройные ноги.

В этот момент Алису накрыла вторая волна стыда и смутного, не до конца осознаваемого желания. В голове словно били барабаны. Она не совсем понимала, что с ней творится, и чего именно она хочет. Вернее, чего хочет плохая Алиса. Может, она хочет того, что видела на картинках в журнале старшего брата? Тот иностранный журнал она нашла совершенно случайно — нашла в тайнике за шкафом. В тот момент хорошая девочка Алиса, радость мамы и гордость пионерии, стала не совсем хорошей…

«Неужели это будет больно?» — вдруг подумалось ей. Из-за этой мысли в носу засвербело, а на глаза выступили слезы. Алисе казалось, что сейчас она переходит на некий новый уровень качества, становится другим человеком. Сейчас хорошая Алиса и плохая Алиса сольются воедино, найдут консенсус своего взаимного существования — и она станет женщиной.

«Стану женщиной», — эта мысль заставила ее сердце затрепетать.

Рука Селезневой легла на костистую, но крепкую грудь Дениса, но он внезапно остановил ее:

— Алиса, — его голос звучал хрипло и твердо. — Не надо.

* * *

Мои руки лихорадочно блуждают по спине Алисы в поисках пуговок блузки, в голове — туман. «Снять поскорее блузку, впервые увидеть юную упругую грудь!». Это — мысли Дениски.

«Впервые⁈ — а это уже включается Серега Савин. — Сколько в моей жизни было юных упругих грудей — не счесть!».

И туман рассеивается. Я вижу слезы на глазах Алисы — и сразу все понимаю. Все. Мне даже не нужно залезать в эту очаровательную головку, чтобы увидеть двух Алис — плохую и хорошую. Увидеть их борьбу. И плохой Алисе пока рано брать верх над хорошей.

Внезапный, такой неловкий, робкий и трогательный порыв влюбленной девочки — он предназначен для Дениски Матвеева, а не для Сереги Савина. Серега Савин не имеет права срывать этот бутон.

Я бросаю случайный взгляд на койку напротив и столбенею. Лежавший ранее без сознания Швабрин очнулся и смотрит на нас широко открытыми глазами. Сказать бедолага ничего не может, но его взгляд говорит больше тысячи слов: это крах всех мечтаний Анастаса.

Селезнева кладет горячую, влажную от волнения руку мне на грудь, но я останавливаю ее.

— Алиса, — говорю хрипло, не в силах оторвать взгляд от пылающих глаз Швабрина. — Не надо.

Она тут же отстраняется, а вернее сказать, отскакивает, словно от пощечины. Непонимающе смотрит на меня.

Я киваю на Швабрина — отличный предлог прекратить все, не обижая девчонку отказом. Алиса поворачивается, видит горящие глаза Анастаса, вскрикивает и соскакивает на пол.

Тут же кто-то начинает барабанить в дверь.

— Пока, Денис, — шепчет Алиса и, не глядя, устремляется прочь из комнаты. На пороге она сталкивается с Анной Андреевной.

— Селезнева? — вожатая удивленно вскидывает брови. — Что ты здесь делаешь? И почему закрылась?

— Я проведать пришла, Анна Андреевна.

Алиса напоследок бросает на меня взгляд и исчезает за дверью. Пару секунд слышно, как подошвы ее сандалей стучат по деревянному полу больницы. Затем становится тихо.

Анна Андреевна пожимает плечами, прикрывает дверь и входит в палату. На ней белая блузка, темно-синяя юбка и синий «орлятский» галстук — «парадная» форма вожатой. Волосы собраны в пучок, лицо слегка бледное и как будто осунувшееся — будто она не спала всю ночь.

— Здравствуй, Денис, — говорит она официальным тоном.

— Здравствуйте, Анна Андреевна, — отвечаю я.

Анна Андреевна садится на краешек моей койки — именно туда, где совсем недавно сидела Алиса. Смотрит на меня, затем искоса — на Швабрина. Анастас прикрыл глаза: может, притворился спящим, а может, потерял сознание от увиденных «ужасов».

— Ну, как ты, Денис?

В голосе Анны Андреевны, все еще вполне официальном, вожатском, вдруг проскальзывает теплая, почти нежная, нотка. Мозг немедля откликается на это, заботливо включая картинку «лесной луны»: вожатая, уже успевшая сбросить ситцевое платье, лежит передо мной на мшистой подстилке. Мое подростковое тело, еще не до конца отошедшее от «перформанса» Алисы Селезневой, откликается на внезапное проявление нежности со стороны Анны Андреевны мощной эрекцией, которую я немедленно прячу, подтянув ноги чуть ли не до подбородка.

«Дениска, проказник ты эдакий, — мысленно урезониваю я себя. — Что ты творишь? Помни, ты — не подросток, ты — сорокадвухлетний мужик!».

— Да все в порядке, Анна Андреевна, — отвечаю я. — Я чувствую себя вполне здоровым.

— Это хорошо, — на лице вожатой появляется легкая улыбка. — Кстати, врач Ангелина Павловна сказала, что анализы у тебя прекрасные, сотрясение было несильное, так что тебя выписывают.

Мне бы впору радоваться, но я смотрю на побитого Швабрина, и говорю:

— Анна Андреевна, вы извините меня за то… — я мучительно подбираю слова, а она, наклонив свою изумительно красивую голову, смотрит на меня все с той же легкой улыбкой. — за то, что подвел вас. Я, правда, не хотел с ними драться…

— Денис! — она наклоняется вперед, берет меня за руку. Ее ладонь теплая и слегка влажная — значит, Анна Андреевна тоже сильно волнуется. А, может быть, она, как и я, вспоминает «лесную луну». — Денис, если бы не ты, я бы тут не сидела. Ты же мне жизнь спас, забыл?

Я киваю, бросаю взгляд на Анастаса.

— А Швабрин? А другие ребята? С ними как? Их когда выпишут?

— Этого, — Анна Андреевна неприязненно кивает на Швабрина. — через три дня. Баграмяна и Змеяна — через четыре.

Теперь мне, и правда, становится легче. Если про Анастаса я знал благодаря медсестре, то судьба армянских парнишек не давала покоя — все-таки одному я основательно врезал по кумполу, а второму, и того хуже — по яйцам. Искренне рад, что с ними все будет хорошо.

Но Анна Андреевна почему-то мрачнеет и говорит:

— Мне, Денис, поручено отвести тебя к Юрию Васильевичу.

Внутри меня все холодеет. Да, Юрий Васильевич Бураков, директор лагеря, во время встречи с Михалковым показался мне приветливым и добродушным человеком, но, очевидно, что по головке за драку меня не погладят.

— Не бойся, — подбадривает Анна Андреевна, хотя в ее голосе нет особой уверенности. — Все будет зыко.

— А когда мы пойдем к директору? — спрашиваю я, по-мальчишески шмыгая носом.

— Прямо сейчас, — отвечает вожатая. — Давай, одевайся.

Легко сказать, Анна Андреевна. Я-то прекрасно помню, что кроме трусов на мне ничего нет.

Вожатая, заметив мое замешательство, понимающе усмехается, выходит из палаты и возвращается с одеждой, в которой я был во время нападения Швабрина и Ко. Футболка и штаны выстираны и выглажены. Кроме того, Анна Андреевна добыла где-то мягкие больничные тапочки.

— Держи. Я подожду за дверью.

«Да чего вы там не видели», — едва удерживаюсь от глупой шуточки я.

Вожатая выходит. Я откидываю одеяло, начинаю одеваться. Швабрин лежит с закрытыми глазами, но я-то знаю, что он не спит.

— Анастас, ты все видел, — постаравшись придать голосу уверенности, говорю я. — Девчонка выбрала меня. Еще раз подлезешь — не так изукрашу.

Он отворачивается к стене.

Я надеваю тапочки и направляюсь к двери.

— Поправляйся, Анастас, — не удерживаюсь я напоследок. Позади меня раздается нечто похожее на слабое коровье мычание.

Бравада, кстати сказать, совершенно излишня. Что меня ждет после встречи с директором? Изгнание из лагеря? Пожалуй, это был бы наилучший для меня вариант — отправиться поскорее в Москву, завершив маленькую пионерскую эпопею.

Или меня исключат из пионерской организации? А вдруг, и вовсе, в кабинете Буракова меня ждет следователь по делам несовершеннолетних?

Представляю себя в детской колонии, полной таких вот Анастасов Швабриных и, честно говоря, становится не по себе. Мне повезло, как никому, — я стал попаданцем, но вот проводить свою попаданческую жизнь в компании юных отморозков совсем не хочется.

Я плетусь рядом с Анной Андреевной, полный совсем нерадостных мыслей.

— Ну, Дениска, не вешай нос, — жизнерадостно говорит она, легонько пихая меня локтем в бок.

На этот раз ее голос звучит увереннее, и я малость приободряюсь.

Время, похоже, послеобеденное. На дорожках и в аллеях лагеря — ни одного пионера. «Тихий час», конечно, ребята рассредоточились по комнатам. Как бы и я хотел сейчас быть в своей комнате, слушать треп Кольки Ларионова, смотреть, как Леня Рыльцов и Женька Войлоков борются на руках!

Между тем, мы подходим к административному зданию. Там, в глубине, находится кабинет директора Буракова — святая святых «Орленка». Бывал ли в ней кто-нибудь из орлят?

Анна Андреевна останавливается у ступенек. Она тоже заметно волнуется.

«А ведь ее тоже запросто могут выгнать из комсомола», — запоздало понимаю я.

— Ну, пошли, Дениска, — говорит вожатая и начинает подниматься по ступенькам. Я следую за ней.