До палаточного лагеря мы доходим в молчании. Пару раз я оглядываюсь, услышав какой-то шум: не ветка ли хрустит под ногой соглядатая?

На поляне уже вовсю кипит работа. Девчонки расстелили брезент, раскладывают остатки еды. Анна Андреевна, заметив нас с Алисой, коротко кивает:

— Воду — к хозпалатке.

Мы относим полные ведра куда указано, ребята начинают умываться, чистить зубы. Алиса стоит рядом со мной, словно хочет что-то сказать. Вид у Селезневой слегка ошеломленный, и я понимаю, почему: такая красавица привыкла к совсем другому обращению. Если парню даруется уникальная возможность ее поцеловать, то он, уж конечно, ее поцелует. Да еще с какой радостью!

Рядом возникает Синявина. Свеженькая и бодрая, будто и не было тяжелой ночи в лесу:

— Ты чего так долго? — спрашивает у меня, косясь на Алису. — Водопровод строили?

Алиса хмыкает, пожимает плечами и отходит к девчонкам из своего отряда.

— Ручей вообще-то не близко, — отвечаю Оле миролюбиво. — Кольку не видела?

Про Ларионова спрашиваю просто так, чтобы перевести стрелки — общаться с рыжим вовсе и не тянет.

— А я что, пастушка твоему Кольке? — округлив симпатичные глазки, возмущается Синявина. Набрав миску воды, она уходит к костру.

А вон и Ларионов, легок на помине! Колька выходит из леса с Владиленом Львовичем, Генкой Целиковым и Женькой Войлоковым. Дров у них в руках нет — да и зачем дрова, если мы скоро уходим? Спрашивается, чего в лес таскались? Я вспоминаю треск веток за спиной, но тут же отгоняю появившуюся было в голове странную мысль: шпионить за мной и Алисой целой гурьбой никто не будет. Да и зачем Владилену и ребятам за нами шпионить?

До меня доносится радостный голос Кольки: он рассказывает, что Женька, когда ходил по-большому, увидел в лесу огромную черную сову. И вот они вместе с Владиленом Львовичем ходили ее искать — вдруг это новый вид, неизвестный науке. Вместо совы нашли черный пень необычной формы.

Ребята смеются, а Женька Войлоков, краснея и горячась, доказывает, что это все-таки была сова. Но она, видимо, улетела.

«Все понятно, это просто юные зоологи», — с облегчением думаю я, и тут же замечаю, как из леса со стороны большого дуба чуть ли не крадучись выходит Жорка Серебряник. Выходит, беспокойно оглядывается. Заметив меня, ныряет в палатку.

Теперь я почти уверен, что Серебряник — шпион Анастаса. Конечно, шпионит бедолага из страха перед Швабриным, но мне-то от этого не легче. Интересно, много ли видел Жорка этим утром и, самое главное, видел ли он хоть что-нибудь минувшей ночью?

— Ты чего здесь один стоишь?

Оборачиваюсь на хорошо знакомый голос. Анна Андреевна, подбоченившись, смотрит на меня. Смотрит, пожалуй, слишком строго: умному человеку сразу станет понятно, что за этой строгостью пытаются что-то скрыть. Например, то, как мои губы ласкали ее податливое, ослабевшее от долго сдерживаемого желания, тело.

На плече у Анны Андреевны висит полотенце, волосы влажные, — видимо, слегка обдала студеной водой. Вожатая уже переоделась в походные штаны, кофту с высоким воротником, плотно облегающую идеальной формы небольшую грудь с приветливо проглядывающими сквозь ткань сосками. Ночные воспоминания все еще так свежи, так волнующи, что мой мозг тут же выдает картинку: я ласкаю эти соски губами и языком, Анна изгибается в моих руках.

Так и не дождавшись ответа на свой вопрос, вожатая говорит все тем же напускным строгим голосом:

— Рюкзак собрал? Скоро в путь.

— Собрал, Анна Андреевна, — отвечаю я, отгоняя от себя призраков прошлой ночи.

— Иди помоги девчонкам хлеб резать, — приказывает Анна Андреевна, и, не сдержав улыбки, добавляет. — А то они себе все пальцы откромсают.

Она скрывается в хозпалатке, а я направляюсь к хлопочущим над завтраком девчонкам. Моя помощь им, оказывается, и не требуется: хлеб давно нарезан, консервы открыл ножом Владилен Львович.

Присаживаюсь на бревно, смотрю со стороны на скромную жизнь палаточного лагеря «Звездный». Оля Синявина со свойственной ей дотошностью помогает Зое Говоровой правильно свернуть и прикрепить к рюкзаку пенку-подстилку. Женька Войлоков и Юрка Кротов по поручению Владилена Львовича накрывают оставшиеся дрова брезентом — новой группе орлят пригодятся. Колька Ларионов под бдительным присмотром Лиды Молкиной перебинтовывает палец морщащейся и притворно канючащей Кате Бакадзе. Алиса Селезнева стоит у своей палатки, слушая распинающегося перед ней Бориса — заспанного, встрепанного, но счастливого самой возможностью находиться рядом с красавицей. Бедняга даже не замечает, насколько скучающей выглядит Алиса, как часто она бросает взгляды на меня, тихонько сидящего в сторонке.

Понятно, почему Анастас, накостыляв разок Борису и Леониду в первые дни смены, затем махнул на них рукой: даже такому дуболому, как Швабрин, стало ясно — у этих двух кавалеров нет ни малейших шансов завоевать сердце Селезневой. Алисе они нужны как лакеи — не более того. Собственно, Швабрин для Алисы тоже — лакей. Он это понимает, и оттого так бесится. И совсем иное дело — внезапно переродившийся после утопления Дениска Матвеев. Поэт, журналист, да к тому же, оказывается, еще и боксер, умеющий за себя постоять.

— Все проснулись? — разносится по поляне зычный голос Владилена Львовича. — А-ну, лежебоки, мы сейчас с ребятами будем вас из палаток за ноги вытаскивать!

Пара-тройка «лежебок» нехотя выползают из палаток. После построения и переклички, показавшей, что ребята из двух отрядов на месте, никто не потерялся, не заблудился, Владилен дает команду:

— Завтракаем — и в путь, ребята! «Орленок» ждет!

Рассаживаемся в плотный кружок у брезента, на котором — почти вся наша провизия. Оставшаяся с вечера печеная картошка, бутерброды с корейкой, тушенка. На десерт — черный хлеб со сгущенкой. Запиваем еду холодной водой — Владилен запретил разводить утром костер.

Завтрак проходит быстро, почти молча. Владилен Львович, жуя бутерброд, успевает инструктировать:

— Идем другой дорогой. Порядок тот же: впереди пойдем я и Анна Андреевна, Людмила Егоровна и Рэм Иванович — замыкают. Воду экономим, силы бережем. Из колонны — ни шагу в сторону.

— А почему не той же дорогой, которой шли вчера? — спрашивает Гоша Караскин, поправляя очки.

— Та дорога сложнее, хоть и короче, — объясняет Владилен, передавая Анне Андреевне сгущенку. — Здесь нам по горам особо не придется прыгать.

Но вот завтрак закончен. Мы собираем в отдельный рюкзак мусор. Владилен Львович и Рэм Иванович выливают на костровище остатки воды. Огонь давно потух, так что из кучи пепла не доносится даже жалкого шипения.

Палатки мы оставляем так как есть — собранными. Скоро, а, вполне возможно, уже сегодня, сюда придут другие отряды орлят. А мы покидаем это славное место.

После завтрака, спешно собирая в палатке «Колобок», — Анне Андреевне я, к стыду своему, соврал насчет готового к походу рюкзака, — думаю о том, что до конца смены было бы неплохо прожить здесь, в лесу, с этими замечательными ребятами. Свежий лесной воздух, здоровая еда, интересное общение… Опять же, нельзя исключать, что Анна Андреевна как-нибудь ночью снова назначила бы мне свидание под дубом.

В «Орленке» хорошо, даже чудесно, но… там меня ждет озлобленный до предела Анастас Швабрин, привлекший на свою сторону целый отряд кавказцев.

— А, ты здесь?

Поднимаю голову. Жорка Серебряник. Пришел собирать рюкзак: Борис и Леонид уже забрали свои вещи и, по всей видимости, навсегда, покинули палатку.

Черные глазки Серебряника так и бегают. Думаю: а не взять ли охламона за грудки, не спросить ли жестко: «Что ты видел ночью, стервец? Признавайся!».

Забрасываю в рюкзак полотенце, затягиваю веревку. Ну, вот и все. Прощай, палатка в лесу, спасибо за гостеприимство. Закидываю «Колобок» на плечо, не удостоив Жорку лишним взглядом.

Ребята уже строятся в колонну по двое. Хочу прошмыгнуть мимо Анны Андреевны незамеченным, но какое там!

— «Собрал рюкзак»? — едко спрашивает вожатая. — Становись с Говоровой, поможешь ей идти, если что.

Склонив голову, нахожу свое место в строю. Толстушка смотрит на меня искоса, но в ее глазах нет ни капли привычного ехидства. Наверное, устала за время похода.

Последним из палатки выскакивает Серебряник — смотрите-ка, как припозднился, бедный. Шпионить за людьми по приказу Швабрина — дело нелегкое, конечно.

Рэм Иванович загоняет Жорку в строй. Ребята в последний раз проверяют лямки рюкзаков, после чего Генка Целиков, — постоянный горнист десятого отряда, — дает сигнал «в дорогу!».

И вот мы снова в пути. Лесная тропа вьется между деревьями, солнце пробивается сквозь кроны, пятнами ложится на землю. Идем бодро, но без прежнего энтузиазма. Чувствуются, что ребятам, в отличие от меня, хочется поскорее в «Орленок». Оно и понятно: обед в столовой, горячий душ и теплая, мягкая постель — дело хорошее. Я тоже был бы в полной мере этому рад, если бы не Анастас и его армяне.

Зоя Говорова, несущая практически пустой рюкзак, идет на удивление легко для своей комплекции и даже успевает поглядывать на меня. Любуется, наверное, — я давно заметил, что толстушке Денис, этот пятнадцатилетний Брэд Питт, очень нравится.

— Дениска…

Вот, начинается!

— Ну? — спрашиваю, не удостоив Говорову даже взглядом. Не нужно ей давать даже тени надежды: зачем делать бедняжке больно?

— А ты уже решил, какой номер будешь показывать на прощальном концерте?

Прощальный концерт? Еще одна новость! Как жаль, что память Дениски почти отключилась: в такие моменты чувствую себя как слепой перед включенным компьютером.

— Нет, пока не решил, — выдавливаю из себя.

Откровенно сказать, выступления на пионерских утренниках — не мой конек, тем более, сейчас, когда голова постоянно забита Швабриным и теми каверзами, что он мне готовит.

«Скорее бы в Москву! — с некоторой досадой думаю я. — Пора уже завершать орлятское детство».

Но детство не завершается. Услышав наш с Говоровой разговор, к нам тут же пристраивается Оля Синявина. Юнкорка и будущая звезда журналистики сегодня в коротких шортах и в футболке с надписью «Орленок». Шортики весьма беззастенчиво открывают стройные, загорелые и прилично так поцарапанные о ветки и траву, ножки. Я в очередной раз ловлю себя на том, что разглядываю ноги Синявиной немного дольше, чем следовало бы.

— Я думала с Войлоковым танцевальный номер показать, но он мне все ноги оттоптал. Медведь настоящий, — сообщает Синявина, вздыхая. Взгляд ее при этом направлен на меня, и двойного толкования он не требует: все понятно, девушка нашла своего идеального партнера.

Зоя Говорова сердито сопит, но помалкивает. Все как обычно в мире женщин: появилась более статусная, да простят меня девчонки за мысленное выражение, самка, и стоящей на низшей ступени иерархии приходится убираться прочь.

Оля ждет от меня чего-то, но я шагаю молча, внимательно смотря себе под ноги — зацепиться ногой об корень и полететь с рюкзаком носом в землю — милое дело. Двое из нашей группы — Колька Ларионов и длинновязый парнишка из четырнадцатого отряда — уже по разу проследовали этим курсом, вызвав недовольство вожатых и смешки товарищей-орлят.

— Денис, а ты не хочешь станцевать со мной на прощальном концерте? — спрашивает Оля.

Лицо Зои Говоровой багровеет так, что мне становится за нее страшно — не случился бы у девчонки инфаркт.

— Я танцую еще хуже, чем Войлоков, — отзываюсь я.

И на этот раз ни на йоту не вру. Танцы — это, можно сказать, моя детская травма. А, вернее сказать, подростковая.

Все случилось в далеком во всех возможных смыслах 1998 году. Страна ощутимо для всех катилась в тартарары. Зарплату матери не платили месяцами, в нашем древнем холодильнике ЗиЛ вместо мяса, рыбы и молока хранились макароны и огромные огурцы-дирижабли, которые каким-то удивительным образом не раз спасали москвичей «в дни бед народных».

Премьер-министры правительства менялись так быстро, что народ не успевал запомнить не то, что их имена, но даже лица. В воздухе носилось предчувствие беды под названием «дефолт», однако седовласый президент Ельцин, немилосердно картавя, заявил по телевизору «твердо и четко», что ни дефолта, ни девальвации не будет.

Дефолт и девальвация, конечно, случились, но немного позже, 17 августа. Тогда же на дворе стоял конец июня, и я, 16-летний выпускник одной из выхинских школ, находился в весьма унизительном и щекотливом положении: классная руководительница заявила, что все должны сдать деньги на выпускной. Точную сумму я не помню, но она была шокирующе большой для меня и для матери, уже и позабывшей, что такое зарплата.

Помню, я заявил, что не пойду на последний звонок и просто заберу свой аттестат попозже из учительской. Мать, покачав головой, вынула из шкафа одну из своих последних драгоценностей — серебряные часики «Слава», — оделась и молча вышла на улицу. Она вернулась без часиков, но с пакетом продуктов. Бросила мне на диван требуемую сумму.

— На, иди на выпускной, и не вздумай там в сторонке стоять как неприкаянный. Чтобы всех девчонок приглашал танцевать, они этого ждут.

27 июня, надев белую рубашку, темные брюки, повязав с помощью матери оставшийся от отца галстук, я отправился на выпускной. Сначала была торжественная линейка, на которой мы получили свои аттестаты. Затем всех пригласили в школьный спортзал. Войдя, я офигел: до этого мне не приходилось видеть столько разнообразной еды одновременно. Расставленные большим кругом столы ломились от бутербродов, конфет, пирожных, разноцветной газировки в пластиковых бутылках и другой подобной снеди, которая в ту пору была мечтой подростка.

Я был парнишкой закомплексованным, стеснялся своего немодного прикида, плохой прически (мамина подруга за бесплатно что-то там пошаманила ножницами), а главное, того, что все знали — Савин из бедной семьи. Живет с матерью, отец ушел. В холодильнике — огурцы-дирижабли.

Когда мне указали на мое место на пиру, я чуть в обморок не упал. Меня посадили не с моими одноклассниками, а с малознакомыми ребятами из параллельного класса, в том числе, с самой Оксаной Ивановской!

Да-да, с той самой Оксаной, по которой я сходил с ума в школе, но так и не посмел ей и слово сказать из-за своей тупой зажатости и закомплексованности. Все это ушло в институте, причем как-то одномоментно, сразу — однако было уже поздно.

Помню, я сел на стул напротив Оксаны. Она была невероятно красива в розоватом, как у принцессы, платье, до меня доносился запах ее духов, тогда казавшийся чем-то чуть ли не небесным. Ивановская была из богатой семьи, ее отец трудился где-то в районной управе. Но, при этом, Оксану мажоркой никак нельзя было назвать — вполне милая и приветливая девушка. Хотя, справедливости ради, не без некоторых закидонов.

Но вот — пир начался. Ребята — два парня, девчонка по имени Ира и, собственно, Оксана, — накинулись на еду как саранча, ничего и никого не стесняясь. А я, заплативший, как и все за этот банкет, из-за близкого присутствия предмета моих ночных страданий, стеснялся взять со стола лишнюю конфету! Много лет прошло, вернее, много лет еще до этого выпускного в Выхино, а мне до сих пор жалко каждую из тех несъеденных мной конфет. Каждое пирожное, каждый бутербродик с красной икрой (были и такие). И дело здесь не в еде, а в моей жизни, в моей испоганенной комплексами юности.

Оксане кушала аккуратно, стараясь не запачкать платьице. Изредка поглядывала на меня, и в глазах ее ничего кроме легкого презрения к «этому Савину» я не читал.

Однако главное унижение было еще впереди!