Поначалу Денис Матвеев не понравился Анне Андреевне. Парнишка, конечно, красивый — высокие скулы, пронзительные глаза, мягкие светлые волосы. Немного тощий, конечно, но жилистый и широкоплечий. И выше Анны Андреевны минимум на голову.

Строго говоря, по внешности ни один парень в лагере с Денисом не сравнится, но дело ведь не только в красивой картинке. Матвеев в первую половину смены был… никакой. Мягкий, рыхлый, инертный. Ходит вечно один, с ребятами не общается. Напряженный и закомплексованный подросток.

В пионерских викторинах Денис участвовал неохотно, точно из-под палки. На вопросы отвечал невпопад и, в целом, умом не блистал.

Анна Андреевна замечала интерес Матвеева к Оле Синявиной, но про себя посмеивалась: ну куда такому увальню главная красотка и умница отряда? Оля — девушка активная, настоящая журналистка, которая горы свернет, но своего добьется.

Да и в чем проявлялся интерес Дениски к Синявиной? Смотреть исподтишка, краснеть до корней волос, когда она рядом находится? Так девушку не завоюешь!

Анна Андреевна вспомнила, как однажды при ней Оля заговорила с Матвеевым о чем-то, и тот, заикаясь, понес такую несусветную чушь, что ребята засмеялись, а Синявиной стало неловко.

Короче говоря, Денис не производил впечатление человека, который вообще понимал, зачем приехал в «Орленок». Анна Андреевна, как вожатая, любила видеть в глазах своих подопечных либо искренний интерес, либо, на худой конец, желание выделиться. У Дениса не было ни того, ни другого. Просто — присутствие. Как у мебели.

Она уже списала парня со счетов, когда случилось то утро у моря. Тот самый день, когда Денис вдруг… преобразился.

Анна Андреевна до сих пор не могла понять, что именно тогда произошло. Помнила, как Матвеев без спросу залез в море, начал тонуть. Владилен и кто-то из пионеров бросились в воду, вытащили Дениса на берег.

Анна Андреевна вздрогнула в темноте палатки, вспоминая, как Матвеев, вытянувшись, лежал на песке. Труп трупом. Даже позеленел вроде бы.

К счастью, Денис вернулся с того света, и вернулся он совершенно другим человеком.

«Будто чакры открылись», — подумала Анна Андреевна, прислушиваясь к равномерному храпу Людмилы Егоровны.

Подростковая неуклюжесть Дениса исчезла как и не бывало, вместо нее появилась странная, не по годам взрослая уверенность. И глаза… У пятнадцатилетнего парня вдруг стали глаза взрослого мужчины, который многое видел, многое пережил и ничего уже не боится. Разве так вообще бывает?

А потом — басня, которой восхитился сам Сергей Михалков, поездка в Новороссийск, восхищение ветеранов, волейбол, драка со Швабриным… Да много чего было! И во все моменты Денис проявлял себя не как мальчишка, а как мужчина.

Преображение Матвеева заметили все и, прежде всего, девушки. Анна Андреевна с некоторой ревностью следила, как Оля Синявина, отбросив образ «снежной королевы», стала вовсю заигрывать с Денисом. А Алиса Селезнева! Едва ли в первую половину смены она удостоила Матвеева, при всей его несомненной красоте, хотя бы взглядом. Но вот уже и она, главная красавица «Орленка», вьется вокруг Дениса, подсовывает ему свои стихи. И та армянская девушка на него заглядывается, и Лида Молкина.

А потом — гитара у костра. Этот его «Плот». Песня, конечно, так себе, унылая какая-то, но исполнение… Денис пел так, будто знал, что такое настоящая боль. Будто действительно терял, ошибался, тонул. И этот его странный рассказ про Терминатора, про войну с машинами, про любовь сквозь время…

Анна Андреевна поймала себя на том, что слушала, раскрыв рот. Подумать только, какая у парня фантазия! А в тот момент, когда Денис посмотрел на вожатую через костер, в его глазах мелькнуло нечто, заставившее Анну Андреевну засомневаться: а фантазия ли это? Матвеев рассказывал так, будто все это видел своими глазами — и машину-Терминатора, и Сару Коннор, и Кайла Риза.

«Глупости!», — Анна Андреевна поспешила отогнать прочь странные мысли о переселении душ и перемещении во времени. Просто Денис — фантазер, и фантазер очень талантливый. Талантливый, красивый и… взрослый. Взрослый не по возрасту. Именно поэтому она, сама не понимая зачем, и позвала его этой ночью к дубу.

Правильно ли она делает?

Анна Андреевна отогнала этот вопрос, как надоедливого комара. Здесь, с заглядывающей в палатку луной, под шум леса, под шепот листвы, все казалось правильным. И даже неизбежным.

Вожатая посмотрела на наручные часики. Цифры и стрелки блеснули в лунном свете — одиннадцать ночи. Выходит, пора. Сердце заколотилось в груди, как пойманная в силки дикая птица. Дернул же черт ее назначить это свидание! Вот спала бы сейчас как Людмила Егоровна без задних ног.

Анна Андреевна тихонько встала, быстро сняла штаны и кофту, оставшись в одних трусиках. Лесная прохлада тут же объяла ее, кожа покрылась мурашками.

Поежившись, вожатая вытащила из рюкзака легкое ситцевое платье с коротким рукавом. Быстро оделась и, ступая босыми ногами по слегка влажной траве, вышла из палатки.

Дениса под дубом не было. Анна Андреевна испытала разочарование, тут же сменившееся облегчением: что ж, так даже лучше. В конце концов, она — вожатая…

Анна Андреевна прислонилась спиной к стволу дуба. Сердце, наконец, немного успокоилось. Надо тихонько идти в палатку, переодеваться, прятать платье и спать.

Позади раздался треск ветви, Анна Андреевна обернулась. Денис! Как же он невероятно красив в лунном свете!

Матвеев что-то хотел сказать, но Анна Андреевна его прервала:

— Ничего не говори. Просто подойди.

Денис подошел. Вроде бы смущенный, как подросток, но, с другой стороны, уверенный и твердый, как взрослый мужчина. От него приятно пахло костром и травой.

— Ты странный, Денис, — не выдержала Анна Андреевна. — Не такой, как другие. Я заметила это еще в первый день.

Он, казалось, опешил:

— Странный? В каком смысле?

— Ты как будто взрослее, чем кажешься, — с трудом подбирая слова, сказала вожатая. — Не могу объяснить… Словно в тебе живет еще одна личность — более зрелая, умная и… сильная.

На этот раз он не растерялся, и пожав плечами, сказал что-то вроде:

— Анна Андреевна, я не понимаю, что вы имеете в…

Но она не дала ему договорить. Подчиняясь тому сильнейшему притяжению, что начало формироваться в Анне Андреевне еще с того дня, как утонувшего Дениса вытащили из моря, она шагнула к нему, прижалась к его груди. Матвеев не отстранился. Напротив, он тут же опустил руки ей на талию, а под его футболкой вожатая ощущала взволнованное колыхание сильной юношеской груди.

Губы Дениса коснулись ее губ, и тело Анны Андреевны, все ее естество отозвалось на этот поцелуй. Ниже живота стало горячо, и Денис тут же это почувствовал. Его руки немедленно оказались на ее ягодицах, пальцы впились в кожу.

С трудом сдерживая стон, Анна Андреевна издала тихий, утробный звук. Ее пальцы проникли под футболку Дениса, заскользили по коже, впиваясь в нее ногтями. Матвеев вздрогнул, и вожатая почувствовала, как его затвердевший орган уперся ей в живот.

«Неужели сейчас он будет во мне?» — мелькнула в голове Анны Андреевны внезапная, стыдно—манящая мысль, заставившая ее ноги подкоситься. Схватив Дениса за руку, она увлекла его за дуб, к созданной самой природой мягкой мшистой перине. Созданной для них — для Дениса и Анны.

— Ты не забыл ту штучку? — уже находясь на грани утраты всякой осторожности, шепнула она.

Денис что-то ответил, но Анна Андреевна уже не слушала.

Она опустилась на мох, увлекая его за собой. Ситцевое платье задралось, обнажив стройные, загорелые ноги. Пальцы Дениса тут же заскользили вверх по нежной, горячей коже. Чувствуя, как его руки нащупали трусики, потянули вниз, обнажая само ее естество, Анна Андреевна изо всех сил сжала губы, чтобы сдержать рвущийся из груди стон.

Денис снова смог поразить ее. В отличие от тех немногочисленных парней, с которыми ей довелось бывать раньше, Матвеев не поспешил суетливо и грубо войти в нее, заботясь только о своем удовольствии. Нет! Денис потряс Анну Андреевну тем, что сначала припал ртом к ее, как говорили в старину, лону.

Она как-то раз читала о таких вещах в заграничном журнале, который ей дала «строго секретно» знакомая вожатая, проведшая детство в ГДР. Читать было невероятно волнительно, сразу захотелось испытать что-то подобное, но признаться в этом желании Анна Андреевна боялась даже самой себе. И уж тем более, она никогда не попросила бы ласкать ее языком своих прошлых партнеров.

Но Денис дал фору даже ГДРовскому журналу! Когда его язык проник в нее, Анна Андреевна изогнулась, издала утробный стон, а ее ногти вцепились в спину парня.

Потрясающее, неведомое раньше наслаждение сотрясло тело вожатой, после чего она ослабела, безвольно раскинувшись на мшистой подстилке. В свете луны ее тело, казалось, светилось, и Денису был виден каждый изгиб, каждый закоулок.

Он оторвался от ее лона и, стоя перед ней на коленях, умелым движением надел на орган презерватив. Анна Андреевна лежала, закрыв глаза, но она знала, что сейчас произойдет, из-за чего ее тело мелко подрагивало в предвкушении.

Она не ошиблась: руки Дениса опустились на ее бедра, а затем, когда она уже собиралась открыть глаза, он негрубо, но решительно и властно, по-взрослому, по-мужски, вошел в нее.

* * *

Все продолжается недолго — какие-то минуты, но я убежден, что запомню этот момент навсегда. Я быстро снимаю презерватив, с радостью замечаю, что он не порвался, не слетел — молодцы, работники «Баковского завода резиновых изделий»! Завязав резинку, прячу ее глубоко в мох — стыдно, конечно, уродовать чистейшую горную природу, но да что поделать.

Анна все еще лежит передо мной, небывало прекрасная в своей лунной наготе, и я невольно думаю, что с наслаждением взял бы ее еще раз, но, — увы! — презерватива больше нет.

Вожатая садится, прикрывает упругую грудь, кивает на лежащее неподалеку платье:

— Подай, пожалуйста.

Я выполняю ее просьбу. Мы быстро одеваемся. В лесу — тишина. Ни ветерка, ни треска веток, ни уханья сыча. Все спят.

Анна одергивает платье, поправляет волосы. Искоса взглянув на меня, говорит нарочито строгим голосом:

— Уже поздно. Завтра тяжелый переход. Иди спать, Матвеев.

Все. Анны, с такой нежностью отдавшейся мне на моховой подстилке, больше нет. Анна Андреевна вернулась.

— Хорошо, Анна Андреевна, — с некоторым облегчением говорю я. На самом деле, она права: не стоит придавать случившемуся большого значения. Девушка, парень, луна, лес — все произошло естественно и не требует излишней рефлексии.

Мы возвращаемся на поляну. Тишина, неподвижность. В прогоревшем костре ни единого тлеющего уголька.

— Спокойной ночи, Анна Андреевна, — шепчу я, собираясь шагнуть в свою палатку.

Она вдруг хватает меня за руку.

— Денис… — ее голос слегка дрожит. — Этого не было. Ты меня понял?

— Понял, — киваю я.

— Никому. Ни единой душе.

— Клянусь.

Она смотрит на меня несколько секунд, и в её глазах — целая буря. Страх, стыд, но там же и что-то другое. Тёплое. Благодарное. А может, мне просто кажется.

— Спокойной ночи, — шепчет она и, отпустив мою руку, направляется к своей палатке.

Я смотрю ей вслед, с трудом веря, что только что мои пальцы сжимали эти упругие ягодицы. Анна Андреевна наклоняется, исчезает в палатке. Я стою еще около минуты, вслушиваясь в ночь, затем ныряю в свое лесное жилище.

В палатке тихо, слышно лишь сопение спящих ребят. Я снимаю кеды, ложусь на пенку, укрываюсь одеялом. Закрываю глаза и тут же засыпаю крепким сном здорового и полностью удовлетворенного юноши.

Звук пионерского горна привычно врывается в мой сон. Открываю глаза, вижу над собой брезентовый скат палатки. Затем раздается голос Владилена Львовича:

— Подъем, пионеры! Идем домой!

Борис, Леонид и Жорка Серебряник шевелятся на своих ковриках, шмыгают носами, бормочут что-то сонное. Вставать никому не хочется. В палатку проникает дух утреннего леса: слегка терпкий, настоянный на травах, и — холодный. Хочется накрыться с головой одеялом, спрятаться от лесного духа и покемарить часок-другой.

Но я пересиливаю себя и сажусь на импровизированной постели. Борис и Леонид еще не приняли неизбежное, а вот Жорка уже таращится на меня со своего места. И, честно говоря, взгляд его мне совсем не нравится.

Тут же вспоминаю вчерашнюю ночь, Анну Андреевну на мшистой перине, треск ветки у нас за спинами. А ну, если Серебряник шпионил за нами?

— Доброе утро, — говорю Жорке.

Тот скалится, но ничего не отвечает. Что ж, ну и хрен с ним, с этим заморышем. Поднимаюсь, надеваю кеды и не спеша выхожу из палатки.

А на поляне уже царит деловитая суета. Девушки оказались не такими лежебоками, как парни, и вместе с вожатыми вовсю хлопочут у костровища.

— Денис, принеси воды, — заметив меня, командует Владилен Львович. — Возьми с собой… Алису Селезневу, ей как будто сейчас делать нечего.

Анна Андреевна, нарезающая вместе с Людмилой Егоровной хлеб к завтраку, бросает на меня короткий взгляд, в котором нет ничего, кроме обычного интереса вожатой к своему подопечному. Похоже, та изумительная ночь в лесу останется для нас не более чем маленьким приключением в походе. Ну, и ладно.

Я беру большое ведро для воды и направляюсь к лесу. Алиса хватает ведерко поменьше и пристраивается рядом. Губы Селезневой слегка припухли со сна, волосы растрепались, а взгляд еще немного осоловелый. И даже заспанной, проведшей ночь в лесу на тонкой подстилке, в простых штанах и кофте, Алиса выглядит сногсшибательно, свежо и волнующе.

«Куда до нее моим бедным, изувеченным Интернетом и пластической хирургией, бывшим современницам», — думаю я, шагая по мшистой, пружинистой лесной подстилке между деревьями и кустами. В оставленном мною двадцать первом столетии забыта, а вернее будет сказать, добровольно саботирована простая истина: красива только естественность.

— Далеко еще до ручья? — спрашиваю Алису.

Она идет рядом, почти касаясь меня плечом. Ведерко в ее руке позвякивает в такт шагам.

— Да вот же он, — весело отвечает Селезнева.

Мы выходим к лесному ручью — прозрачному и звонкому. Спускаюсь к воде и первым делом мою руки и умываюсь, окончательно смывая следы поцелуев Анны Андреевны.

Алиса присаживается на корточки и тоже начинает умываться:

— Брр! Какая вода студеная!

Умывшись, мы набираем из ручья полные ведра воды. Селезнева, впрочем, назад не торопится. Ставит ведерко на каменистый бережок, смотрит на меня, улыбаясь чему-то. Мысленно вздыхаю и тоже ставлю ведро: кажется, девчонка хочет о чем-то поговорить.

Я не ошибся. Помолчав немного, Алиса начинает:

— Денис, я слышала твой разговор с Борей, ну, когда мы на гору поднимались.

Я молчу.

— Это правда, что ты из-за меня побил Анастаса?

Ну, ничего себе! Как же причудливо тасуются факты в головах у девушек! С чего Селезнева взяла, что я из-за нее схлестнулся со Швабриным? Как раз наоборот, это Анастас напал на меня из-за нее, он влюблен по уши, а вот я защищался от обезумевшего от страсти Ромео.

— Ну, я бы не сказал, что прям побил… — аккуратно говорю я, но она, кажется, не слушает.

— Слушай, Денис, — она мнется, теребит край кофты. — Я один момент не поняла в твоей истории. Ну, про Терминатора. Когда Сара и Кайл… ну, когда они занялись любовью. Что потом?

— Потом Терминатор их нашел, — я пожимаю плечами. — Им пришлось сражаться. Кайл Риз погиб, но Сара выжила. Она родила сына, который в будущем спасет человечество.

— А Кайл? — спрашивает Алиса тихим голосом и вдруг вплотную приближается ко мне, ее глаза смотрят на меня снизу вверх. — Он так и не узнал, что у него будет сын?

— Нет, — говорю я с некоторым смущением: уж очень она близко. — Он умер у нее на руках.

Алиса молчит, смотря мне прямо в глаза. Ее волосы растрепались, грудь вздымается от волнения.

— Какая печальная история, — говорит она. — Но красивая. Знаешь, Денис, мне кажется, ты мог бы написать книгу.

— Спасибо, — киваю я.

Алиса все еще очень близко. Она ждет чего-то, и я даже знаю, чего она ждет. Обычно в такой ситуации парень обнимает девушку, их губы сливаются в сладостном поцелуе. Но это не тот случай.

Я отстраняюсь, поднимаю ведро. Холодная вода плещет через край мне на кеды.

— Пойдем скорее, — говорю я. — Ребятам нужна вода для умывания.

Алиса слегка бледнеет, берет ведро и, обогнав меня, шагает по лесу. Ее спина прямая, голова высоко поднята, а упругие ягодицы покачиваются при каждом шаге.