Гитару мой отец купил, когда я был в пятом классе. Играть папаша не умел, — так, побренчит бывало, немелодично споет «Чунгу-чангу» или «Я помню, друзья, караваны ракет», — не умел, но считал, что в доме гитара должна быть. И она была. Обыкновенно висела на стене рядом со шкафом, иногда пылилась на шкафу.

Я изредка брал инструмент в руки, теребил струны, кричал в резонатор — нравилось мне, какое в результате получалось эхо.

Когда отец уходил от нас с матерью, он зашел в мою комнату. Долго сидел на стуле, смотрел, как я делаю уроки — на самом деле никаких уроков я не делал, просто чертил в тетради закорючки. Потом отец встал, сказал тихо:

— Ну, тогда я пошел, Сережа?

— Угу, — отозвался я.

Он шагнул к двери, обернулся через плечо и сказал:

— А гитару я тебе оставляю. Может, научишься играть.

В седьмом классе я стал выходить с гитарой во двор. Сидел на лавке, бренчал, умиляя московских бабулек. Однажды ко мне подсел вихрастый пацан на пару лет меня старше.

— Хороший инструмент, — говорит. — Дашь сыграть?

На дворе стояли лихие 90-е, и я сразу понял, что к чему. Закричать «Грабят!»? Рвануться в подъезд, звонить во все двери?

— Да не боись, верну, — усмехнулся он.

Я протянул парню гитару и, к моему удивлению, он не рванул со всех ног в арку, а провел по струнам, встряхнул волосами, и бойко сыграл сразу же понравившуюся мне мелодию.

— Держи, — он протянул мне гитару. — Пару струн надо подтянуть, а так все ок.

— Супер, — сказал я. — А что это за музло?

— «КиШ», «Кукла колдуна».

— Классно! — еще раз восхитился я. — И играешь ты классно! Вот бы мне научиться!

И парень этот по имени Кирюха Соболев, который, как оказалось, жил в соседнем доме, за лето научил меня нескольким аккордам. Затем я купил в книжном магазине самоучитель игры на гитаре, и через пару лет считался во дворе неплохим гитаристом. Во всяком случае, чтобы поразить девчонок моих умений вполне хватало.

— Ну, пусть споет Денис, — говорит Владилен Львович и передает мне гитару. Беру инструмент в руки. В голове проносится весь мой нехитрый репертуар, с которым я блистал в выхинском дворе в девяностых. Но сейчас не 1996-ой, а 1974-й, и мне нужно быть максимально осторожным, распоряжаясь теми пластами информации, что, словно полезные ископаемые, залегают в глубинах моей памяти.

Песни «Короля и Шута», очевидно, здесь будут неуместы. Чего доброго, какой-нибудь Жорка Серебряник еще и донесет в пионерскую организацию — дескать, Дениска Матвеев в походе на поляне исполнял подозрительные песни, идущие вразрез с ленинскими идеалами.

Конечно, велик соблазн сбацать какую-нибудь «Траву у дома» или «Я свободен» — уверен, эти песни пионерам зайдут. Однако подсознательно я чувствую, что такие ценные экземпляры из моей памяти лучше приберечь на будущее — еще пригодятся. Здесь же, в лесу, будет правильно спеть что-то попроще.

Провожу пальцами по струнам, прислушиваюсь к строю. Гитара у Владилена Львовича старенькая, но ухоженная, с ровным, теплым звуком. В наступившей тишине слышно, как потрескивают угли костра.

— Денис, не томи! — смеясь, кричит Алиса. Борис и Леонид послушно подхватывают:

— Давай уже, Матвеев!

Ударяю по струнам и пою:

Я заканчиваю петь в полной тишине. Странно, вроде бы неплохо исполнил.

— Ну, так себе песня, — говорит Оля Синявина, наклоняясь ко мне так, что ее волосы касаются моего лица.

Другие пионеры также не в восторге. Кто-то даже смеется.

— Упадочные слова, Денис, — серьезным тоном говорит Рэм Иванович. — Просто плыть на плоту по течению — это не для пионера, не для комсомольца. Мы предпочитаем бороться и плыть против течения.

— А мне понравилось, — подает голос Анна Андреевна, однако я чувствую: она просто меня защищает, и Юрий Лоза ей совсем не зашел. — Сам сочинил?

— Нет, — поспешно отвечаю я, передавая гитару ребятам. — Один парень в подъезде, Кирилл Соболев.

— Как приедешь в Москву, передай Кириллу, чтобы не сочинял песен, — смеется Алиса. Вот так отплатила наша «сидни суини» за похвалу ее стихам.

Кто-то начинает петь «Погоню», но я не подпеваю. Не сказать, чтобы неудача с «Плотом» Лозы меня сильно удивила, однако, это первый случай, когда мой «контент из будущего» подвергся обструкции в прошлом, — эдакий щелчок по носу. Не больно, но неприятно.

— Не хмурься, — шепчет Оля. — Пел хорошо, просто песня плохая.

Мне становится чуть веселее. Время за гитарой летит незаметно: на поляне уже темно, деревья как будто плотнее обступили круг света от костра, у которого сидят пионеры и вожатые. Невольно думаешь: а ну, кто-нибудь смотрит на нас из темноты?

Оля вздрагивает: видно, тоже подумала о чем-то таком. Я чувствую, как она сильнее прижимается ко мне теплым, мягким боком.

Владилен Львович откладывает гитару и говорит:

— А что, орлята, обед был давно, не пора ли нам и об ужине подумать?

— Пора! — кричат пионеры.

Действительно, мой юный желудок уже напоминает о себе.

— Тащите картошку! — приказывает Анна Андреевна.

Картошки у нас осталось с ведро — и вся она отправляется в костер. Рэм Иванович присыпает клубни углями.

Пионеры и вожатые снова рассаживаются на бревнах и Владилен Львович, поблескивая в полутьме глазами, говорит «зловещим» голосом:

— А теперь — страшные истории!

— Ура! — кричат девчонки. — Расскажите, Владилен Львович!

Тот тут же начинает рассказывать:

— В лагерь «Радуга» пришла новая вожатая. Молодая, веселая девушка, очень красивая.

— Как наша Анна Андреевна, — вставляет Катя Бакадзе.

— Да, как Анна Андреевна, — соглашается Владилен Львович, слегка смущаясь и почему-то взглянув на меня. — Так вот. Евгения — так звали эту комсомолку, быстро нашла общий язык с ребятами, завоевала их доверие. Все было хорошо, но вот только… — здесь Владилен понизил голос до свистящего шепота и пионеры притихли. — вот только вскоре дети из ее отряда стали бесследно пропадать.

На все вопросы, куда делись пионеры, Евгения отвечала, что ребята плохо себя вели и поэтому их забрали родители. Вожатой поверили, но дети-то продолжали пропадать! Пять детей исчезло, шесть, семь.

В лесу громко скрипнула ветка. Оля Синявина ойкнула и плотнее прижалась ко мне.

— И главное, всех пропавших детей в последний раз видели именно с Евгенией. Но в том отряде был очень смелый пионер…

— Это Денис Матвеев! — раздается голос Алисы Селезневой. Она ойкает, прикрывает рот ладонью, смотря на меня через костер, но уже поздно — слово не воробей. Борис и Леонид смотрят по-волчьи, а Жорка Серебряник, которого я записал в шпионы Анастаса, явно мотает на ус.

— Ну, пусть будет Денис Матвеев, — деревянным голосом отзывается Владилен Львович: кажется, ему даже произносить мое имя неприятно. — Так, вот, этот пионер вместе с двумя другими ребятами стали следить за Евгенией. И как-то раз ночью они увидели, как вожатая спускается в подвал одного из зданий на территории лагеря. Пионеры, переборов страх, последовали за Евгенией.

Владилен, по законам жанра, замолкает, давая ребятам проникнуться моментом. И у него получается: на темной поляне, освещенной лишь тусклым светом догорающего костра, всем, и даже мне — сорокадвухлетнему пришельцу из будущего — становится жутко.

— Глазам ребят предстала жуткая картина. Только представьте себе: вожатая стояла в центре пустого темного помещения и глухим и странным голосом говорила с кем-то, спрятавшимся во тьме. Дети оцепенели от страха, потому что услышали, что Евгения обещает неведомому нечто привести к ней нового ребенка…

Несколько девчонок взвизгивают от страха, и Владилен Львович, довольный произведенным эффектом, продолжает свою историю:

— Пионеры, ставшие свидетелями ужасной сцены, бросились к другим вожатым и все им рассказали. Пропавших детей стали искать в окрестных лесах. Евгению арестовали и допрашивали, но ничего выяснить от нее не удалось. Вскоре «черная вожатая» была отправлена в психушку. Больше о ней никто ничего не слышал. Детей искали долго, но ни одного не нашли. Как в воду канули. После этого лагерь «Радуга» был закрыт и больше никогда не открылся.

Владилен замолкает и, взяв в руку длинный прут, принимается ворочать картошку в костре. Над поляной повисает тишина, только слышно, как где-то в лесу глухо ухает сыч.

— Вот интересно все же, куда делись дети, — раздается голосок Кати Бакадзе.

— Это осталось тайной, — пожимает плечами Владилен Львович.

— Она их съела! — «загробным голосом» шипит Семен Жигунов.

— Ну, Сема-а! — томно восклицает Лида Молкина. — И так страшно!

Девчонки согласно кивают, кутаясь в кофты. Очередная порция хвороста в костре почти догорела, и лесная прохлада потихоньку пробирается под одежду, заставляет поеживаться.

— Владилен Львович, а вы сами в этот лагерь не ездили? — спрашивает Алиса.

— Нет, — отвечает вожатый после некоторой заминки. — Слышал от знакомого. Байки это все, наверное. Хотя, кто знает.

Владилен тычет в картофелину концом заостренной палки.

— Еще сырая, — вздыхает он и поднимает взгляд на нас. — Ну что, кто отважится сразиться со мной? Кто расскажет более страшную историю?

— Я расскажу, — как будто со стороны я слышу собственный голос.

Инстасамка побери! Да что же такое⁈ Неужели, кроме частичной памяти Дениса Матвеева во мне остались и какие-то остатки его характера? Вроде фантомных болей? Если нет, то откуда тогда это желание утереть нос Владилену на глазах у Анны Андреевны?

Все взгляды обращаются ко мне. И на этот раз во многих глазах легко читается: «опять этот выскочка!».

— Ну, дерзни, — усмехается Владилен: он явно уловил общее настроение скептицизма ко мне. — Только поспеши со своей страшилкой, картошка скоро будет готова.

Я на секунду теряюсь: страшных историй в голове миллион, но вот что именно рассказывать? Вот зачем я вызвался? Самое лучшее в моей ситуации — тихонько сидеть в сторонке.

— Это будет история не про пионерлагерь, — начинаю я неуверенно. — В далеком-далеком будущем, скажем, в 2029 году, из-за происков империалистов все пошло не так, как должно было пойти, и во всем мире началась война человечества и цивилизации машин.

Но перенесемся назад во времени, в настоящее, которое от нас с вами не так далеко, ну, скажем, в 1984 год. И вот представьте: ночь, Москва, водитель мусоровоза спокойно работает на улице, и вдруг видит синие молнии, которые на его глазах переплетаются в странную сферу, внутри которой — обнаженный мужчина.

Девочки ахают, я понимаю, что эту деталь из моего рассказа можно было легко упустить. Но — слово не воробей.

— Этот мужчина никто иной, как робот Терминатор, направленный машинами из прошлого, чтобы уничтожить в прошлом Сару Кондорову, мать будущего лидера сопротивления Ивана Кондорова. На улице Терминатор встречает трех стиляг и требует у одного из них отдать ему одежду. Между тем, в другом месте города возникает еще одна вспышка молний, и из нее появляется еще один мужчина — Кирилл Ризов.

— Кирилл тоже голый? — ехидно спрашивает Лида Молкина.

— Ну, да, — киваю я. — В одежде путешествовать во времени невозможно.

— Не перебивай, Молкина! — кричит Колька. — Пусть Дениска сочиняет!

— В общем, Кирилл тоже добывает себе одежду, а также крадет у милиционера оружие, что, безусловно, отвратительный поступок, но поступить иначе Ризов не мог. Из телефонного справочника Кирилл узнает адрес Сары Кондоровой.

Между тем, Терминатор пришел в оружейный магазин…

— Постой, постой, — обрывает меня Владилен Львович. — Это какой же такой оружейный магазин? В СССР нет оружейных магазинов! Гражданам, если ты не охотник, иметь дома оружие запрещено!

Вот ты и попался, Серега Савин, гость из будущего! Думал, так просто адаптировать американскую голливудщину под советские реалии? Где, черт побери, Терминатор мог бы взять в СССР оружие? Банду «Черная кошка» завалить? Второй позор за вечер! И какой!

— Да, Владилен Львович, — хрипло выдавливаю я. — Вы совершенно правы. Этот факт… обрывает нить моего повествования.

С удивлением чувствую, как мои уши краснеют, голова опускается — я не могу взглянуть на Анну Андреевну, Алису, других пионеров. Хотя, казалось бы, сорокадвухлетнему мужику из будущего от этого маленького фиаско у пионерского костра какая печаль? Но мне все равно неуютно, неприятно.

— Эх, жалко, — восклицает Колька. — Такой рассказ интересный!

— Но постойте, — как из какого-то другого мира доносится до меня голос Анны Андреевны. — Почему обязательно эта история должна происходить в СССР? Денис, ты вполне можешь перенести действие на Запад, скажем, в США? Разве нет?

Я поднимаю голову, с изумлением смотрю на свою спасительницу. На мгновение у меня в голове мелькает дикая мысль: «А что, если Анна Андреевна — попаданка?».

— Вот это правильно! — восклицает Владилен Львович. — Правильно и с исторической, и с идеологической точек зрения. Продолжай, Матвеев!

— Продолжай! — орут ребята.

— Терминатор приходит в оружейный магазин, — с облегчением продолжаю я. — набирает кучу разного оружия, но платить он не собирается. «Бах-бах-бах!». Бедный продавец, который думал, что его ждет недельная выручка, падает на пол. Терминатор, также как и Кайл Риз — назовем так Кирилла Ризова, — находит телефонный справочник и заносит себе в память адреса всех женщин по имени Сара Коннор.

— Это Сара Кондорова, — вставляет Алиса.

— Ага. Терминатор отправляется к первой Саре Коннор из списка и убивает ее. Пока он занят этим делом, нужная ему Сара Коннор, девятнадцатилетняя студентка колледжа, находится в кафе, где она подрабатывает официанткой. По телевизору сообщают об убийстве уже двух женщин по имени Сара Коннор. Сара встревожена и решает пораньше уйти домой. На улице она замечает следящего за ней Кайла Риза, одетого как бродяга. Чтобы скрыться, сворачивает в клуб, где идет дискотека.

— Можно просто сказать «в ночной клуб», на Западе таких полно, — поправляет Владилен.

— Да, в ночной клуб, — с радостью соглашаюсь я. — Из клуба Сара звонит своей подруге Джинджер, но она не знает, что Джинджер уже мертва — ее убил Терминатор. Робот-убийца берет трубку и узнает адрес Сары Коннор. Он сразу же направляется в ночной клуб.

Терминатор первым находит Сару и наводит на нее свой пистолет. Но тут позади раздаются выстрелы, робот падает на пол. Стрелял Кайл Риз. Он хватает Сару за локоть и кричит ей: «Пойдем со мной, если хочешь жить».

И здесь на глазах Сары человек, получивший множество пуль в спину — то есть, Терминатор, начинает медленно подниматься с пола. Пораженная девушка бежит с Кайлом.

И ребята, и вожатые слушают, затаив дыхание.

— Кайлу и Саре удается скрыться. Они прячутся в заброшенном здании. Риз рассказывает девушке, что он прислан из будущего, чтобы защитить ее от робота-убийцы. Защита нужна потому, что примерно через год Сара родит сына, Джона Коннора, — лидера сопротивления человечества машинам.

Кроме того, Кайл сообщает, что через сорок лет машины начнут ядерную войну, все будет сметено. Компьютер, созданный для обороны, обретет собственное сознание и решит уничтожить остатки человечества. Сара все еще не верит Кайлу, считает его сумасшедшим.

Я рассказываю дальше. Угли в костре потрескивают. Над нами стоит полная луна.

— Кайл ранен. Сара намерена перебинтовать его рану, и заставляет Риза снять рубаху. Из кармана выпадает старая, почти истлевшая фотография — на ней она, Сара Коннор. Все тело солдата из будущего покрыто шрамами и ожогами — девушка потрясена, она понимает, что все до последнего слова, что говорил ей Риз — это правда. «Так много боли», — говорит Сара, дотрагиваясь до шрама на спине Кайла. — Как ты мог согласиться на такое ужасное задание и отправиться в прошлое?«. Кайл поворачивается к ней и говорит: 'Я прошел через время ради тебя, Сара. Я люблю тебя и всегда любил». А затем, затем они…

— Ну, понятно, чем они занялись, — говорит Владилен Львович, слегка смущаясь. — Продолжай.

Я продолжаю рассказ и заканчиваю его, когда в воздухе отчетливо разносится запах печеной картошки.

— Н-даааа, — тянет Владилен Львович. — Фантазия у тебя, Матвеев, надо сказать, богатая. Это же ты сам все придумал?

Я едва заметно киваю.

— Мне понравилось! — кричит Колька. — Вот бы фильм сняли про Терминатора!

Другие пионеры согласно кивают: чувствуется, что все еще потрясены рассказом о будущем.

— Не снимут, — говорит Оля. — Слишком мрачно.

Опять я улавливаю в голосе Синявиной нотку зависти!

— А может, и снимут когда-нибудь, — не соглашается Владилен. — Советское кино должно показывать, как там обстоят дела на загнивающем Западе.

— Тебе, Денис, надо книги писать, фантастику, — улыбается Анна Андреевна. — Будешь как Кир Булычев или Стругацкие.

— Спасибо, — искренне говорю я.

В глазах Анны Андреевны я вижу что-то теплое, но почти материнское. Или же совсем не материнское. Я отвожу взгляд.

— А картошка-то готова! — объявляет Рэм Иванович, один за другим выкатывая из углей черные клубни.

Ребятам сразу же становится не до страшилок у костра — все расхватывают картошку. Мне достаются две картофелины — крупные, горячие. Борис подбрасывает в костер целую охапку хвороста, огонь ярко разгорается, освещая почти всю поляну.

Из палаток приносим соль и корейку, девчонки тут же начинают нарезать свинину.

— Денис, держи, — Синявина протягивает мне миску с ручкой, в которой — щепотка соли и несколько кусочков корейки.

— Спасибо, — я принимаю миску, и наши пальцы на мгновение соприкасаются.

Мы с Олей возвращаемся на наши места на бревне. Очищаю картофелину до половины, открыв ярко-желтую, рыхлую мякоть. Щедро посолив, кусаю картошку.

Сидеть в лесу у костра с друзьями, слушать потрескивание костра, смотреть на круглую, ярко-желтую луну и есть картошку — горячую, пахучую, невероятно вкусную. Если бы мне кто-то раньше сказал, что я в такой ситуации почувствую себя счастливым — ни за что бы не поверил!

Я доедаю картошку, вытираю руки о траву. Сыт, спокоен, чуть устал. Хорошо.

— Пионеры, — голос Анны Андреевны разносится над поляной. — отбой! Завтра рано вставать.

— Ну, Анна Андреевна, еще немножечко! — канючит Зоя Говорова. — Еще одну песню!

— Или страшилку! — добавляет Лида Молкина.

— Хватит на сегодня страшилок, — строго говорит вожатая. — И так, подозреваю, многим сегодня приснится робот Терминатор, — она с шутливым осуждением смотрит на меня. — Завтра нам предстоит тяжелый переход, нужны силы. Всем в палатки.

Пионеры неохотно поднимаются. Кто-то забирает в себя последнюю картофелину, кто-то поспешно прощается до утра с понравившейся девчонкой.

— Спокойной ночи, Денис, — подходит ко мне Алиса. Свет луны обрамляет ее потрясающую фигуру, делает пионерку похожей на древнегреческую статую.

— Да, спокойной ночи, — словно перебивая Селезневу, встревает Оля Синявина.

Я улыбаюсь девчонкам, желаю им в ответ сладких сновидений, и те скрываются в своих палатках. Собираюсь было и я отправляться на боковую, но задерживаюсь, чтобы помочь Анне Андреевне собрать миски.

— Ты молодец, Денис, — говорит вожатая негромко. — Интересную придумал историю. Ребятам понравилась, и Владилен Львович похвалил, а это, поверь, дорогого стоит. От него не дождешься.

— А вам тоже история понравилась? — спрашиваю я, стараясь не греметь посудой.

— Понравилась, — кивает она и, помолчав, добавляет: — Только пессимистично как-то. Ядерная война, роботы-убийцы… Неужели ты правда думаешь, что такое будущее нас ждет?

— Не знаю, — я поднимаю на нее глаза. — Надеюсь, что нет.

— И правильно, — она улыбается, и в свете луны ее лицо кажется особенно красивым. — Надо верить в лучшее. И строить его. Своими руками. Знаешь, что мне больше всего понравилось в твоем рассказе?

Она берет у меня миски, идет к «хозяйственной» палатке. Следую за ней, чувствуя, как что-то сжимается в груди. Они, эти пионеры, вожатые, верят в светлое будущее, в коммунизм. А я знаю, что и как будет на самом деле. Знаю, но ничего не могу об этом сказать, ни с кем не могу поделиться. Вот уж, воистину, прав был легендарный царь Соломон: «Многие знания — многие печали».

— Так что вам в моем рассказе больше всего понравилось, Анна Андреевна? — напоминаю я.

Она вскидывает голову, убирает с лица светлые волосы:

— А вот, когда Кайл Риз говорит Саре Коннор: «Я прошел через время ради тебя, Сара. Я люблю тебя и всегда любил». Я даже прослезилась, но ты никому не говори.

— Не скажу, — улыбаюсь я.

На поляне остались только Рэм Иванович и Владилен Львович, возящиеся с костром, да мы с Анной Андреевной.

— Что ж, я, наверное, пойду, — смущаясь, как подросток, мямлю я. — Спокойной ночи, Анна Андреевна.

Она кивает, но как только я делаю шаг в направлении палатке, тихонько окликает меня:

— Денис!

— Да?

— Через час у большого дуба.

Сказав это, она тут же скрывается в палатке, из которой уже доносится храп Людмилы Егоровны.

Мое сердце бьется так, что становится страшно: не откажет ли снова, не придется ли во второй раз умирать? На неожиданное предложение красивой вожатой мой организм среагировал по-подростковому, приходится это констатировать. С другой стороны, я ведь теперь и есть подросток.

— Спокойно, Дениска, спокойно, — шепчу я едва слышно. — Помни, что ты — Сергей Савин.

— Матвеев! — заметив меня, недовольно кричит Владилен Львович. — Чего стоишь как привидение, а ну, марш спать!

Я направляюсь к палатке, стараясь, чтобы походка была расслабленной, будто ничего не случилось. Внутри же все кипит. «Через час у большого дуба». Что бы это значило? Сердце колотится где-то в горле, и я физически ощущаю, как кровь приливает к щекам. Сорокадвухлетний мужик, блин. Ветеран съемочных площадок и горячих сцен. А тут — пионервожатая, несколько дней знакомства, и на тебе!

В палатке уже темно. Судя по дружному сопению, ребята уже спят. Ну, и ладушки.

Ложусь на пенку, укрываюсь одеялом. Сна — ни в одном глазу. Лежу на спине, закинув руки за голову, смотрю на светлый треугольник входа — луна сегодня необычайно яркая. Владилен Львович и Рэм Иванович, кажется, еще возятся у костра, но скоро и их голоса затихают. Тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием и редкими всхрапами спящих пионеров.

Я жду. Минуты тянутся как резиновые. Наконец, когда мне кажется, что час уже прошел, тихонько сажусь на своей импровизированной постели, нащупываю кеды. Быстро обуваюсь. Осторожно, чтобы не разбудить пацанов, расстегиваю защелку на боковом кармане своего рюкзака, вынимаю и тут же кладу в карман презерватив «Баковского завода резиновых изделий». Тихо выхожу из палатки.

Но какая луна над лесом! Светло почти как днем. Костер давно догорел, только алые угли в центре костровища изредка вспыхивают искрами. Палатки — серые холмики по периметру поляны. И ни души.

Дуб стоит на восточной опушке, — кряжистый, раскидистый, настоящий богатырь. Под ногами — мягкий мох, приглушающий шаги, но я все равно стараюсь ступать бесшумно.

Она уже там. Стоит спиной к стволу, и лунный свет рисует ее фигуру — каждую линию, каждый изгиб. Анна Андреевна приоделась: на ней легкое платье, простое, ситцевое, с коротким рукавом. Волосы распущены, падают на плечи.

Во рту сразу пересыхает, а слова застревают в горле. Вожатая слегка улыбается:

— Ничего не говори. Просто подойди.

Делаю шаг, другой. Останавливаюсь в метре от нее. Сердце теперь стучит где-то в висках. Я чувствую запах духов — цветочный, смешанный с дымом костра.

— Ты странный, Денис, — говорит она, глядя мне прямо в глаза. — Не такой, как другие. Я заметила это еще в первый день.

— Странный? — хрипло спрашиваю я. — В каком смысле?

— Ты как будто взрослее, чем кажешься, — она задумчиво хмурит лоб. — Не могу объяснить… Словно в тебе живет еще одна личность — более зрелая, умная и… сильная.

Прямо в точку! Как же она проницательна!

— Анна Андреевна, я не совсем понимаю о чем…

Она вдруг делает шаг вперед, и то ничтожное расстояние, что нас разделяло, превращается в считанные сантиметры. Я смотрю в ее глаза — черные в лунном свете. В них нет ни страха, ни осуждения. Только любопытство. И что-то еще.

Я больше не в силах сдерживаться, и кладу руки ей на талию. Она сразу же прижимается ко мне — всем телом, так, что я чувствую каждый ее изгиб, каждый вздох. Я наклоняюсь — Анна ниже меня — и наши губы сливаются в сладостном поцелуе. Все мысли о возрасте, о времени, о попаданцах исчезают, уходят даже не на второй, а на миллионный план. Сейчас в этом мире есть только губы этой прекрасной девушки, вкусно пахнущие дымком костра.

Мои руки спускаются с ее талии на ягодицы, Анна издает тихий, утробный звук, в котором я безошибочно распознаю сдерживаемый стон. Ее руки скользят по моей спине, задирают футболку, пальцы впиваются в голую кожу. Я вздрагиваю от желания.

Неподалеку в лесу ухает сыч. Где-то трещит ветка — может, зверек, может, ветер. Но нам все равно.

Она отстраняется, и, взяв меня за руку, тянет за дуб, в густую тень, туда, где слой мха мягок, как перина, а лунный свет почти не пробивается сквозь листву.

— Ты ведь взял ту штучку? — шепчет она мне в ухо.

— Да, — тоже шепотом откликаюсь я.

Мы делаем шажок, второй. Анна опускается на перину из мха, увлекая меня за собой. Ситцевое платье задирается, открывая длинные, загорелые ноги. Мои пальцы тут же начинают скользить по этим идеальным ногам, по этой нежной, шелковистой коже. Выше, к бедрам, еще выше. Прямо как в моем сне, тогда, в автобусе, я нащупываю под платьем трусики и медленно снимаю их. Анна издает тот самый утробный звук: ясно, что если бы в полусотне метрах от нас не спали в палатках пионеры и вожатые, лес огласил бы стон страсти.