Мы возвращаемся в палаточный лагерь с охапками дров. Владилен Львович и Рэм Иванович складывают в центре костровища большую пирамидку из толстых веток, внутрь пирамидки кладут тонкий сухой хворост.

На розжиг идет береста, принесенная мной и Леонидом. Владилен чиркает спичкой, пламя вспыхивает, жадно набрасывается на сухое топливо. Костер разгорается быстро. Пионеры, уже ощущающие вечернюю прохладу, жмутся к огню. Несколько мальчишек, и Колька Ларионов в том числе, садятся на бревна, уложенные вокруг костровища.

— Ну-ну! — обрушивается на ребят Владилен Львович. — Рано еще прохлаждаться! Идите помогите девчонкам!

Но девочки уже выходят из леса — у них в руках ведра, котелки, кастрюльки с водой. Борис и Леонид кидаются навстречу Алисе, но та с негодованием отмахивается и, пройдя несколько шагов, ставит ведерко у костра. Выпрямляется, поправляет волосы. Кофточка ее слегка задирается, открывая живот. Я смотрю на белую полоску кожи, аккуратный пупок, и почему-то думаю о презервативе в боковом кармашке «Колобка». Заметив мой взгляд, Селезнева едва заметно усмехается и одергивает кофту.

— Ох, есть-то как охота! — вздыхает оказавшийся рядом со мной Колька.

Здесь он прав: у меня уже давно сосет под ложечкой, а живот время от времени издает жалобные трели.

— А в лагере сейчас ужин, макароны, — мрачно шучу я.

Ларионов смеется:

— Ты тоже смотрел «Джентльменов удачи»? Ништяковый новый фильм!

Наш разговор не ускользнул от красивых ушек Анны Андреевны, вполголоса обсуждавшей с курносой Людмилой Егоровной предстоящую ночевку в лесу.

— Ах, наши фонбароны проголодались, — Анна оборачивается к нам с Колькой. — Ну, так идите и помогите Синявиной и Бакадзе. Вон там, под деревом.

Направляемся к девчонкам. Оля, Катя и вместе с ними две пионерки из четырнадцатого, постелив на траву брезентовый ковер, сидят на коленках и чистят овощи. В большом чугунном котле, который хранился в подземном тайнике в одной из палаток и был торжественно явлен на свет Божий Владиленом Львовичем, растет горка картошки, морковки и репчатого лука.

Оля и Катя подвигаются, давая мне и Кольке места на брезенте. Девочек из четырнадцатого я знаю только по именам — Клава и Валя. Они — сестры-близняшки. Худые, мосластые, с узкими некрасивыми лицами близняшки.

— Добыли дров? — спрашивает Оля, протягивая мне складной походный нож.

— Ага, — отвечаю, прекрасно понимая, что вопрос задан лишь для того, чтобы его задать.

Беру в руки большую картошку, начинаю чистить.

— Интересно, наша статья уже вышла, — говорит Синявина, сдувая с глаз прядку светлых волос.

— Возможно, — я пожимаю плечами. — Приедем, узнаем. Авторские номера нам обещали.

Колька рядом с Катей Бакадзе как-то присмирел, примолк. Да, подростковая любовь — она такая. Мучительная.

Катя сосредоточенно чистит морковку, вдруг нож в ее руке соскальзывает.

— Ай! — Бакадзе тут же сует пораненный палец в рот.

— Порезалась? — встревоженно вскидывается Колька — судя по его выпученным глазам, он, и правда, испугался. — Я принесу бинт!

— Да пустяки, забудь, — отвечает Катя.

— Нет, не пустяки.

Ларионов бросает нож и убегает к своей палатке.

Бакадзе пытается чистить морковку, но одна из близняшек прерывает ее:

— Ты сейчас все своей кровью зальешь! Никто не захочет есть с твоей кровью.

Катя пожимает плечами и откладывает нож в сторону. Прибегает Колька с бинтом и, отведя Бакадзе к стоящему неподалеку от нас большому дереву, начинает ее врачевать. Что ж, парнишка, кажется, повёл поезд своей любви в правильном направлении.

Оля молчит, чистит картофелину, я тоже не стремлюсь к задушевной беседе. А вот Клава и Валя, не обращая на нас особого внимания, продолжают чесать языками — их разговор, по всей видимости, был прерван после прихода меня и Кольки.

— Ты подумай, какая она распутная, — возмущенно говорит Клава, передавая сестре очищенную луковицу. — Перед одним хвостом крутила, а как появился кто-то поинтересней, — тут же к нему. А от этого уже к третьему. А у ребят чуть не до драки.

— Воображала она, — вторит Валентина. — И почему вообще она решила, что красавица? Видали мы таких! Вон, Галька Калач из нашего отряда намного красивее.

— Факт! — горячо поддерживает сестру Клава. — Галька и выше, и фигура у нее намного лучше.

Оля Синявина, слегка краснея, бросает на меня взгляд, в котором явно читается: «да, вот такие они, девчоночьи разговорчики». А близняшки продолжают костерить неназванную по имени красавицу, которую, впрочем, нетрудно узнать: конечно же, они говорят об Алисе Селезневой.

Нельзя сказать, что я удивлен такому отношению к юной поэтессе. Зависть женщины некрасивой, или же недостаточно красивой, или же считающей себя некрасивой по отношению к явной и очевидной всем красавице — дело известное и древнее, как само человечество. Но вот чтобы пионерки так себя вели — этого я не ожидал.

«Они похожи на тех теток, что травили Малену», — вспоминаю я известный фильм с Моникой Беллуччи.

Возвращаются Колька и Катя. У Бакадзе аккуратно перевязан палец — молодец, Ларионов!

— Да хорош вам, девочки, трепаться, — говорит Катя, опускаясь на брезент. — Не по-товарищески это.

— А тебя дела нашего отряда не касаются, — обрубает Валя. — И вообще, чего ты расселась, мы уже все закончили, пока ты свой пальчик лечила.

Бакадзе ничего не отвечает — не хочет связываться с языкастыми сестричками.

Мы с Колькой поднимаем котел и несем к костру. Анна Андреевна с той самой Галькой Калач из четырнадцатого отряда — высокой шатенкой с миловидным, но, пожалуй, слишком крупным лицом, — забирают у нас овощи и принимаются за готовку.

Пока мы ковырялись с овощами, Владилен Львович и его коллега, рыжий здоровяк Рэм Иванович, затеяли экспедицию в лес за грибами и ягодами. В палаточном лагере остались одни девушки, так что на меня и Кольку никто не обращает внимания: мы садимся на краешке бревна и смотрим, как мельтешат, готовя еду, наши «хозяюшки».

— Видел, как я Кате повязку сделал? — шепотом спрашивает Ларионов.

— Молодец, — отвечаю. — Вот так с девчонками и надо действовать. Заботу они любят, даже те, что сами со всем могут справиться.

— Ну, а у тебя как с Селезневой? — лицо Кольки становится хитрющим, как у кота, стащившего сосиску. — Или с Синявиной?

Анна Андреевна хлопочет у костра. Даже в такой обстановке наша вожатая умудряется выглядеть до умопомрачения сексуально — моим бывшим современницам из 21 века стоило бы поучиться. Простая футболка подчеркивает фигуру, спортивные штаны плотно обхватывают широкие бедра, а когда Анна приседает, и мягкая ткань врезается между ягодиц, мне приходится отводить глаза и класть ногу на ногу.

— Нее, с Анной у тебя не выгорит, — боязливо оглянувшись, шепчет Колька. — Говорят, Владилен Львович в нее втюрился, но она ему от ворот поворот дала.

«Ну, ревность Владилена для меня не новость», — думаю я, пытаясь сообразить, что бы такое сказать Ларионову, чтобы тот отстал от меня со своими щекотливыми разговорами и, при этом, не обиделся.

Между тем, девчонки уже поставили котел на огонь, и в воздухе разносится сытный, будоражащий и пьянящий на свежем воздухе запах походного супа с тушенкой, овощами, лавровым листом.

— Ты Крапивина-то дочитал? — проглотив слюну, пытаюсь перевести разговор на литературную тему, но здесь мне на выручку внезапно приходит Анна Андреевна.

— Дениска! Поможешь мне хлеб нарезать? — окликает вожатая.

— Во, начина-а-ается, — ехидно тянет Ларионов.

С трудом удерживаюсь, чтобы не столкнуть Кольку с бревна и, поднявшись, иду к Анне Андреевне.

Костер уже прогорел до жарких углей, и над котлом, подвешенным на треноге, клубится пар. Анна Андреевна ловко помешивает суп деревянной поварешкой, другой рукой указывает мне на дощатый ящик, служащий столом.

— Вон там, в рюкзаке, буханки.

Вожатая могла бы отрядить на эту нехитрую работу любую девчонку — вон их сколько вокруг трутся, и далеко не все заняты общественно полезным трудом. И все же Анна Андреевна почему-то позвала меня.

«Держит к себе поближе», — не без удовольствия думаю я.

Открываю рюкзак, достаю две буханки черного хлеба. Походным раскладным ножом нарезаю ломти, стараясь, чтобы они получались ровными. Анна Андреевна, закончив помешивать суп, присаживается рядом.

— Хорошо режешь, — кивает она. — Кстати, я хотела тебя спросить. Что у вас вчера с этим Швабриным произошло?

Мне стоило догадаться, что Анна Андреевна уже обо всем знает. Поднимаю глаза, встречаю ее внимательный взгляд. В нем нет осуждения, есть профессиональный интерес вожатой, а также что-то еще, едва уловимое. Беспокойство за меня?

— Не знаю, — пожимаю плечами, отводя взгляд. — Он пристал, мне пришлось защищаться.

— Швабрин — парень крупный, — осторожно замечает Анна.

— Не то слово, — вздыхаю я, нарезая вторую буханку. — Я бы сказал, он настоящий шкаф. Но у меня нет к нему претензий, все в порядке. Поспорили немного, среди мальчишек такое случается.

Анна Андреевна скептически качает головой:

— Хочешь, я поговорю с директором о переводе тебя в другую комнату?

— Вот еще! — искренне возмущаюсь я. — Ни в коем случае! Не хватало еще, чтобы меня посчитали трусом.

Анна Андреевна берет у меня нарезанный хлеб, выкладывает его в эмалированную миску, покрытую чистым полотенцем — миска, как и котел, ждала нас в тайнике в палаточном приюте. Наши руки почти соприкасаются, и я чувствую запах ее духов — простой, цветочный, смешанный с ароматом дыма.

— Но ты хороший урок ему преподнес, — понизив голос до шепота, говорит вожатая. — хоть и не совсем по-пионерски. А вот и ребята!

Владилен Львович и Рэм Иванович выводят из леса ораву пацанов. Судя по кислым лицам пионеров, ни грибов, ни ягод они не нашли. Поляна, впрочем, тут же наполняется радостными криками: ребята учуяли запах еды.

— Владилен Львович! — насмешливо кричит Анна Андреевна. — Вижу, едва тащите корзины боровиков!

— Ага, тащим, — Владилен подходит к нам, бросает на меня иронично-подозрительный взгляд. — Лес пустой как кладовая папы Карло. Что там с обедом?

— Почти готово, — сухо бросает Анна Андреевна и несет хлеб к костру, вокруг которого уже расселись ребята. Владилен, постояв рядом со мной несколько секунд словно в раздумье, следует за ней. Я кладу нож и также направляюсь к костру. Желудок мой только что не завывает от голода.

Ложки, миски-ковшики с небольшими рукоятками (надо полагать, предмет, заимствованный советскими туристами из армейской утвари), нарезанный хлеб ребята разбирают быстро и почти без суеты. Тут же рассаживаются на бревнах вокруг костра. Не слышно ни шуток, ни смешков. Все ждут Его Величество Суп.

— Дениска, иди сюда! — машет мне рукой Оля Синявина.

Плюхаюсь рядом с Олей на край бревна. Напротив, через костер, усаживается Алиса с Леонидом и Борисом по бокам. Селезневой даже не пришлось поднимать свою упругую попку: ее обожатели принесли и ложку, и миску, и хлеб. Алиса принимает эти подношения с легкой, снисходительной улыбкой, и я замечаю, как некрасиво кривится Галька Калач, сидящая чуть поодаль.

Слева от меня — Анна Андреевна, сидящая между самодовольным Владиленом Львовичем и прыщавым парнишкой из четырнадцатого отряда, явно смущенным таким соседством.

Наконец, кругленькая вожатая Людмила Егоровна начинает разливать суп. Пионеры голодны, но соблюдают очередность, не устраивают лишнюю толкотню.

Оля Синявина получает свою порцию, я — следом за ней. Людмила Егоровна щедро зачерпывает металлическим половником из котла и наливает мне полную миску горячего варева. Пряный запах советской тушенки — говяжьей, ГОСТовской, — бьет в ноздри, рот мгновенно наполняется слюной. До чего же я голоден, черт подери!

Глядя под ноги, возвращаюсь на свое место, сажусь, кладу хлеб на колени — и забываю обо всем. Сейчас меня волнует только одно: чтобы содержимое моей тарелки как можно скорее перекочевало в мой жаждущий пищи желудок.

Зачерпываю суп, отправляю ложку в рот. Мама дорогая! Так вот что греки называли божественной амброзией — обычный суп на свежем воздухе, съеденный после тяжелого пешего перехода! Картошка — настоящая, желтая, крахмалистая картошка, а не то липкое, сладкое нечто из магазинов покинутого мною «просвещенного» 21 века — разварилась, придала бульону густоты и аромата. Мясо — а его даже в одной тарелке несколько кусков — нежное, сочное, волокнистое.

Вспоминаю обзорщиков тушенки в Интернете и невольно усмехаюсь про себя: интересно, что пионеры 74 года сказали бы, посмотрев обзоры какого-нибудь соевого дерьма? А еще интереснее их реакция, если бы отведали продукт двадцать первого века.

Помнится, некоторые блогеры на свой страх и риск пробовали старую, советскую тушенку в ржавых банках. И ничего, никто не умер.

Ложка стукается о дно миски, и тут же раздается голос Людмилы Егоровны:

— Пионеры, кому нужна добавка, подходите.

Только съев вторую миску супа я ощутил, что усталость после дороги окончательно ушла. Исчезло и волнение, не оставлявшее меня с того момента, как Леонид сообщил, что Швабрин готовит против меня «заговор армян». Физическая нагрузка, свежий горный воздух, качественная еда и красивые девчонки под боком — что еще надо 15-летнему пацану?

Ребята после обеда тоже приободряются. Раздаются шутки, смех. Наш отрядный «фокусник» Сема Жигунов начинает жонглировать ложками, но прекращает, когда одна из ложек под хохот пионеров попадает по лбу Гальке Калач.

Владилен Львович встает, уходит к палатке и возвращается с видавшей виды шестистрункой, к верхней деке которой приклеены две наклейки с изображением неизвестных мне ГДРовских актрис.

— Ну что, орлята, как насчет песен у костра? Кто начнет?

Пионеры стесняются, вожатые тоже не изъявляют особого желания проявить свой певческий талант. Владилен усмехается, пожимает плечами и ударяет по струнам:

Нарочито-хрипловатый голос Владилена разносится по поляне. Бессмертные строки Владимира Семеновича Высоцкого представляются весьма соответствующими моменту. Свечерело, тени деревьев удлинились, стало прохладнее. Пионеры плотнее прижимаются друг к другу и подпевают, немного покачиваясь из стороны в сторону.

Владилен Львович заканчивает хрипеть. Теперь дело идет живее. Тут же вызывается новый «исполнитель». К моему удивлению, это Зоя Говорова. Толстушка берет аккорды довольно уверенно, и приятным грудным голосом исполняет «Пусть всегда будет солнце».

Гитара переходит к Борису, и тот неожиданно начинает:

— Да, мы лесные пираты! — кричит Колька Ларионов. Пионеры смеются.

Борис поет плохо, немилосердно фальшивит, но в артистизме ему не откажешь: корчит страшные рожи, изображает пьяного пирата. В какой-то момент даже падает на одно колено перед сидящей рядом Алисой. Девушка явно смутилась, и Борис это понял: смешался, забыл текст, запнулся и поскорее вернул гитару Владилену Львовичу.

— Ну что, — вскинулся вожатый. — кто еще тряхнет стариной?

Смелые пионеры, похоже, закончились: леса рук Владилен так и не дождался.

— А Денис Матвеев пусть споет, — Анна Андреевна смотрит на меня через костер и белозубо улыбается. — У него прекрасный голос.