Алиса напряжена, ее лицо раскраснелось, но ни на йоту не утратило очарования. Впрочем, с зеленым «Колобком» за плечами мне недосуг любоваться красотками «Звездного», которых в нашем скромном походе собралось аж три — Селезнева, Оля Синявина и, конечно, Анна Андреевна.

Рюкзак с каждым шагом как будто становится тяжелее, тонкие струйки пота скользят по моему лицу. Ребятам тоже приходится несладко: пыхтят, охают, но идут и не жалуются. Даже Зоя Говорова.

Впереди раздается восторженный визг девчонок. Мы выходим на поляну, где вовсю цветет ясенец. Красивый, зараза: нежно-розовые соцветия, похожие на орхидеи, так и манят сорвать.

— Ой, какая прелесть! — Лида Молкина тянет руку к цветку.

Владилен Львович открывает было рот, но я его опережаю.

— Не трогай! — вырывается у меня громче, чем я планировал крикнуть.

Все оборачиваются. Молкина замирает с протянутой рукой, удивленно глядя на меня.

— Это ясенец, — шмыгнув носом и подкинув рюкзак выше на плечи, говорю я. — Или дикий бадьян. Красивый, но если прикоснуться во время цветения, а потом попасть на солнце, будут страшные ожоги. Пузыри, шрамы на всю жизнь.

— Молодец! — восклицает Владилен Львович. — Как раз это я и собирался сказать Лиде. — вожатый тут же прищуривается и, как мне кажется, подозрительно, спрашивает. — Откуда знаешь?

— Читал, — отвечаю я. — В журнале «Работница».

— Молодец, — еще раз хвалит Владилен и, обращаясь ко всему отряду, говорит:

— Запомните: красивое — не всегда безопасное.

Мой взгляд падает на Алису Селезневу. Как же он прав, этот Владилен!

Лида Молкина отступает от зарослей дикого бадьяна, смотрит на меня с благодарностью и каким-то новым интересом. Рыжая, конопатая, настоящая Пеппи Длинныйчулок, но, следует признать, девчонка довольно симпатичная.

На самом деле, о ясенце я знаю не из журнала, а на собственном печальном опыте. Если бы я сейчас находился не в теле Дениски Матвеева, а в собственном, Сергея Савина, теле, то, задрав штаны, мог бы показать пятна, покрывающие мои ноги от лодыжек и примерно до колен.

Мне было семь лет. На дворе 90-й год, развал Союза на носу. Мать отвезла меня на электричке к бабушке по отцу в Московскую область город Луховицы. Погостить, поесть чего с огорода, подкрепиться. Бабушку я не очень любил — строгая женщина, и любви особой ко мне не проявляла.

Но гулять во дворе частного дома, сразу за которым находились поле и речка, очень любил. И дружок у меня в Луховицах появился — Федька Парамонов, сын местного алкаша. Федька был в общем-то добрым мальчиком, но с ехидством.

Как-то бродили мы с ним по окрестностям и набрели на поле нежно-розовых цветов.

— Нарви бабуле, — говорит Федька. — Она обрадуется!

А я в то время еще не научился распознавать Федькино ехидство. Простодушно полез в заросли, нарвал ясенца. Бабушка как увидела, руками всплеснула и принялась делать мне на ноги примочки из марганцовки. Но примочки не сильно помогли — на следующий день ноги до колен покрылись ожогами, температура повысилась, заболела голова. Меня даже в больницу забрали, но, к счастью, все обошлось.

С Федькой мне бабушка после этого строго-настрого запретила дружить, но мы все-таки тайно с ним сходились и бродили по округе. А как отец от нас с матерью ушел, то я и вовсе перестал ездить в Луховицы.

Подъём становится всё круче. Лес расступается, и мы выходим на боковой хребет. Здесь Владилен объявляет привал. Пионеры стаскивают с плеч рюкзаки, падают на траву.

— Я думал, окочурюсь на этой тропе, — с трудом разлепляя губы, бормочет оказавшийся рядом со мной Колька Ларионов. Рядом пристроилась и Оля Синявина — раскрасневшаяся, потная, утратившая всегдашнюю уверенность во взгляде.

Я прекрасно понимаю ребят: у самого внутри как будто образовалась пустыня Сахара. Не произнеся ни слова, развязываю тесемки рюкзака и вынимаю бутылку с водой. Пить! Сейчас — только пить. То же самое делают Колька, Оля и другие участники похода.

— На воду не налегать! — обламывает весь кайф Владилен Львович. — До вершины еще топать и топать. По паре глотков сделали — и довольно.

Сбив жажду, вынимаю один из бутербродов с колбасой. Принимаюсь за еду. Сделав пару укусов, в очередной раз поражаюсь сытной основательности советской еды — силы прибавляются, как в какой-нибудь компьютерной игре.

Более-менее придя в себя, я решаю оглядеться. С хребта открывается вид на море, на серебристый купол амфитеатра «Орленка», на тонущие в яркой зелени белоснежные здания лагеря. Красота невероятная.

Минут через двадцать пионеры уже так отдохнули, что несколько ребят из четырнадцатого отряда затеяли на поляне игру в чехарду. Владилен Львович это сразу же замечает:

— Привал окончен! Труба зовет!

Надеваем на плечи порядком осточертевшие «Колобки» — и в путь.

Дальше тропа петляет среди можжевельника. Воздух здесь особенный — смолистый, терпкий, бодрящий. Замечаю среди кустов тёмную хвою тисса ягодного — реликтового дерева, ровесника динозавров — мне о нем в свое время бабушка рассказывала. В голову лезут мысли о вечности, о связи времен.

Спускаемся с безымянного хребта, затем еще около трех километров пешего хода по узкой горной тропе — и вот она, гора Пляхо! Высота шестьсот восемнадцать метров — не Эверест, конечно, но для нас, изнуренных многочасовым переходом на южном солнце, подъем на Пляхо представляется покорением этой самой Джомолунгмы. Владилен Львович прекрасно это понимает и у самого подножия горы объявляет привал.

Снимаю рюкзак и присаживаюсь на траву. Особой усталости я не чувствую, но жажда мучит нестерпимо.

— Не больше трех глотков, — привычно предупреждает Владилен Львович.

Отпиваю немного воды, съедаю половинку бутерброда, затем еще — два глоточка живительной влаги.

Пионеры расположились у подножия Пляхо полукругом. Разговорчики и шутки давно смолкли — видно, что ребята держатся на морально-волевых. Гоша Караскин уже не хорохорится, не требует похода на гору Индюк: тяжело дышит и с мрачным усердием вытирает залитые потом очки. Лишь вожатые, кажется, не сильно устали: собрались в кружок и живо обсуждают погоду. По прогнозу день будет ясным, а ночь — теплая и без осадков. Людмила Егоровна, ссылаясь на народные приметы, предрекает ночью грозу, но другие вожатые с ней не соглашаются.

Но вот перекур закончен, и орлята начинают восхождение. Уклон горы Пляхо плавный, но все же это — гора и самый тяжелый участок пути за сегодняшний день. Хорошо хоть небольшой участок — шестьсот восемьдесят метров.

Я оказываюсь сразу за Анной Андреевной, но тело мое настолько изнурено, что у меня даже нет сил смотреть на колышущиеся прямо перед глазами идеальной формы ягодицы, скованные тканью спортивных штанов.

Позади пыхтит как паровоз бедная Говорова. Но, стоит отдать ей должное, за весь поход ни разу не пожаловалась. Идет, сжав зубы.

«Наши бы детишки, — думаю я, подразумевая детей двадцать первого века, — давно бы подняли тарарам: мы устали, ножки болят, ручки болят. Вот что такое советское воспитание: учили детей быть сильными и любить Родину».

Вершина горы Пляхо представляет собой довольно широкую смотровую площадку, покрытую редким лесочком.

Пионеры ахают от восторга, и, следует признать, вид отсюда открывается великолепный: море до горизонта, уходящие вдаль Кавказские горы, внизу — наш «Орленок» как на ладони. Купол амфитеатра так и блистает на солнце.

— Говорят, название горы с адыгейского означает «смотреть с вершины», — говорит Анна Андреевна, переводя дыхание. — Наблюдательная гора.

Я думаю, что это очень точно: побережье видно как на ладони и, задумай некий коварный враг высадиться в бухте, мы об этом заранее узнаем.

Гора Пляхо покорена. Владилен Львович сообщает, что теперь нам предстоит спуск к самому высокому из Тенгинских водопадов. С другой стороны горы тропа довольно резко уходит вниз, в густой лес. Здесь сумрачно, пахнет прелой листвой и сыростью. Ноги скользят по влажной земле, и иногда, чтобы не упасть, приходится хвататься за ветки деревьев.

Идем довольно долго — по ощущениям, не меньше, чем прошли до горы. Но вот впереди раздается крик девчонки из четырнадцатого отряда:

— Водопад!

Все тут же ускоряют шаг. Оля Синявина и Алиса Селезнева, в кои-то веки за время похода оказавшиеся рядом со мной, пускаются бегом, несмотря на рюкзаки за плечами, корни под ногами и ветки на уровне глаз.

Я выхожу из леса на ровное каменистое плато, над которым каменным великаном нависает могучая скала, с которой срываются вниз три водные струи — две широкие, полноводные, и одна, расположенная прямо посредине, — маленькая, узкая. Словно мама и папа вывели на прогулку сына или дочку.

— Тенгинские водопады расположены на безымянном притоке реки Шапсуго, — голосом профессионального гида сообщает Анна Андреевна. — Высота водопада, рядом с которым мы в настоящее время находимся — пятнадцать метров. Выше по течению есть еще один, высотой в восемь метров.

— Анна Андреевна, — Оля Синявина по школьному поднимает руку. — А почему приток реки — безымянный? Давайте дадим ему название!

— Давайте, — смеется вожатая.

Пионеры наперебой начинают предлагать названия — «Горная», «Пионерская», «Водопадная».

— Орленок, — подает голос Алиса. — Давайте назовем речку Орленок!

— А что, отличная идея! — громко поддерживаю я, и замечаю, как у Селезневой от удовольствия заалели уши.

— Орленок — прекрасный топоним, — соглашается Владилен Львович. — Как думаете, пионеры?

Раздается громогласное: «Да!», и безымянная речка получает название, правда, не на географических картах, а среди двух отрядов пионерлагеря.

Вожатые разрешают нам умыться в студеной воде, но пить из зеленоватой чаши водопада строго-настрого запрещено.

— А теперь — в путь! — приказывает Владилен Львович. — Остался последний марш-бросок!

От водопада мы идем по лесной тропинке, и примерно через полчаса выходим к большой круглой поляне, на которой расположено девять туристических палаток.

— Палаточный приют «Звездный», — сообщает Анна Андреевна. — Наш дом на ближайшие сутки.

— Стоп-машина! — командует Владилен Львович. — Все добрались, никто не потерялся по дороге?

— Все, — пыхтя, отзывается Зоя Говорова, последняя выползающая на поляну.

— Прекрасно, — Владилен Львович снимает рюкзак, мы с удовольствием следуем его примеру. — А теперь, дорогие путешественники, позвольте напомнить вам правила поведения в палаточном приюте. Огонь без участия вожатых — не разводить! Это раз. Дальше чем на пятьсот метров от палаток не отдаляться — это два! При возникновении любых форс-мажорных, либо похожих на таковые, ситуаций, немедленно сообщать вожатым! Это три. Остальное все разрешено. Шучу. В общем, ведите себя прилично, ребята, ведь вы — пионеры и орлята! А теперь — распределение по палаткам, краткий отдых, и начинаем готовить обед!

— Ура!!! — два десятка юных глоток оглашают окружающий лес радостным криком.

— Начнем с заселения, — прерывает вопль Анна Андреевна. — Как видите, палаток у нас ровно девять. Две палатки — двухместные, это для вожатых. В трех четырехместных будут жить по четыре мальчишки, в четырех трехместных — по три девчонки.

К некоторому моему огорчению, меня заселяют в палатку не с Колькой и другими ребятами из десятого отряда, а с Борисом, Леонидом и еще одним пионером из четырнадцатого — черноволосым плюгавеньким мальчишкой, с которым мне еще ни разу пересекаться толком не доводилось.

— Жора, — представляется он, протягивая мне руку. — Серебряник.

— Денис Матвеев, — отвечаю, пожимая его костистую, как у старика, ладонь.

Серебряник, стоит признаться, мне совсем не нравится, и не в последнюю очередь, потому, что в лагере я несколько раз видел его в компании Анастаса и Погосяна.

Палатка нам достается крайняя, почти у самой кромки леса. Борис, Леонид и Жора, наклонившись, входят в наше лесное жилье, я — за ними. Внутри пахнет брезентом и землей. Тесновато, но четырем подросткам вполне можно расположиться так, чтобы пятка одного не упиралась в лоб другого.

— Отлично, — говорит Борис, швыряя в угол рюкзак. — Чур я здесь!

Борис и Леонид располагаются в глубине палатки, мне и Жорке достаются места на входе. Отвязываю от рюкзака подстилку-пенку, укладываю на землю. Сверху стелю байковое одеяло. Вот теперь, наконец, можно и прилечь.

Едва я успеваю расположиться на своей импровизированной постели, как снаружи звучит горн. Выхожу из палатки. Солнце еще стоит высоко, его лучи легко пробивают негустые кроны деревьев, воздух теплый, но в нем чувствуется влага — как-никак, а море рядом.

В центре поляны вожатые четырнадцатого отряда Рэм Иванович и Людмила Егоровна уже возятся с костровищем — старым, выложенным камнями кругом, хранящим золу прошлых походов орлят.

— Мальчики, живо в лес собирать хворост! — командует Анна Андреевна. — Владилен Львович вас сопроводит! Девочки, за мной, к ручью! Принесем воды, помоем овощи.

Вслед за Владиленом мы гурьбой отправляемся в лес. За мной увязывается Леонид, чему я совсем не рад. Высокий, крепкий парень с маленькими слегка раскосыми глазами и некрасиво выпирающей нижней челюстью, является одним из страстных поклонников Алисы Селезневой. Из-за недостатков внешности Лёне, скорее всего, ничего не светит, поэтому он вдвойне опасен. Прямо как Квазимодо для Клода Фролло.

Лес молодой, сухостоя в нем почти нет, так что сбор сухих веток и коряг становится непростым делом. Но вот я нахожу упавшую березку, начинаю обламывать ветки. Леонид пристраивается с другой стороны ствола, ломает толстые сучья так, что треск стоит, кажется, по всему лесу.

— Ты раньше в походы ходил? — нарушает он затянувшееся молчание.

— В детстве — да. С отцом.

Это не совсем ложь. В моей, серегасавинской, жизни отец действительно брал меня несколько раз в лес. Не в поход, просто погулять. Побегать по траве, посмотреть на уток. После того, как отец бросил мать и ушел к другой женщине, все прогулки, конечно, прекратились. Но в памяти, кажется, до сих пор живо: дым костра, папина сильная рука на плече, гладь лесного озера.

— Повезло! — вздыхает Леонид. — Мой батя в НИИ работает, так что ему некогда было со мной в походы ходить.

— Работа в НИИ — это важно для страны, — кроме этой плакатной фразы в голову ничего не приходит.

Леонид бросает охапку веток на землю, тут же принимается ломать новую.

— А правда, что ты Анастаса вырубил?

Ну вот, начинается! И ведь знает же все, но спрашивает.

— Ага, — отвечаю, прислушиваясь к веселым крикам пионеров в лесу. — Так получилось.

— Мощь! — восхищается Лёня. — А мне Швабрин легко накостылял.

Ого, это что-то новое!

— Серьезно? За что? И когда это было?

— Да еще в начале смены, — Лёня чешет затылок, будто на него снова обрушился кулак Анастаса. — Из-за Алисы, конечно. Она мне в первый же день приглянулась, я за ней немного, ну, приударил, а Швабрин сразу взбеленился.

— Странный он какой-то, этот Анастас, — не выдерживаю я. — Почему он считает, что имеет какие-то права на Алису? Она разве его девушка?

— Да какое там! — Лёня взмахивает рукой и ржет. — Она его терпеть не может, это все знают. Ей вроде как Борис нравится.

«Ну да, Борис ей нравится», — с сомнением думаю я, вспоминая скользящий по моему торсу взгляд Селезневой.

— А может, и я ей нравлюсь, — с вызовом говорит Леонид. — Так что ты, Денис, особо не подкатывай к Алисе, ладно? А то ведь и по шее можно схлопотать.

Ну, вот! А так все хорошо начиналось.

И, что интересно, Леонид упускает из виду простенький логический парадокс: если я побил Анастаса, а он от Анастаса благополучно отхватил люлей, то кто еще кому может накостылять.

— Да не переживай, — мрачноватым тоном говорю я, собирая ветки. — Мне Селезнева не интересна, если только это не книжка Кира Булычева. Есть и другие девчонки в лагере.

«И не только девчонки, но и молодые, симпатичные женщины», — думаю я, наблюдая, как разглаживаются злые морщины на переносице Леонида.