Колька трет глаза и шепотом обращается ко мне:

— Дениска, ты как? Я думал, Анастас тебя раздавит, а ты его — хрясь!

— Нормально, — отвечаю хрипло. — Повезло просто.

— Какое там повезло! — Колька понижает голос и оглядывается на Швабрина. — Ты прямо как заправский боксер. У тебя что, отец тренер?

— Нет, не тренер у меня отец, — бурчу я, умываясь. — Говорю же, повезло.

Уступаю место у рукомойника Кольке, сам иду к тумбочке. Быстро надеваю застиранные штаны, похожие на джинсы, но все же не джинсы, а также самую старую из своих футболок — для похода самое то. Обуваю на этот раз не сандалии, а кеды.

Пока я переодевался, рыжий успел собраться и ждет меня у двери.

— Готов к походу, Игорь Дятлов? — лыбится он.

Вот ведь дурачок. Ты, смотри, не накаркай.

Мы спускаемся в холл. Десятый отряд в сборе. Шесть пионерок: зыко-девочка Катя Бакадзе; блондинистая «скарлетт йоханнсон» Оля Синявина; рыжеволосая, курносая Лида Молкина; зловредная толстушка Зоя Говорова; низенькая и закомплексованная по этой причине Майя Карпова; высоченная и нескладная Лена Гурина (кстати сказать, сестра моего соседа по кровати, если можно так выразиться).

И семь пионеров: кроме меня и Кольки Ларионова это: белобрысый «комсомольский работник» Генка Целиков; длинновязый «фокусник» Семен Жигунов; молчаливый и диковатый Женька Войлоков из тамбовского села; худенький всезнайка Гоша Караскин; популярный среди девчонок красавчик-москвич Юрка Кротков, вечно бахвалящийся, что его мать работает в Елисеевском магазине.

Возглавляют десятый отряд вожатые — Владилен Львович и Анна Андреевна, которой, следует отметить, очень идет спортивный костюм.

Из четырнадцатого отряда я хорошо знаю только Алису Селезневу. И орлятская «сидни суини», как я с неудовольствием подмечаю, сегодня нарасхват: сразу два крепких парня из ее отряда, — одного, кажется, зовут Леонид, а второго — Борис, так и липнут к большегрудой пионерке. Шутят, сами же смеются над своими шутками, в общем, распускают перья как павлины. Девчонки из 14-го бросают на Алису такие взгляды, что мне сразу становится понятно — в этом отряде обстановка не такая благостная, как у моем родимом, десятом.

Вожатые первым делом проверяют одежду пионеров. В нашем отряде все оделись по-походному. В четырнадцатом парнишку в шортах и сандалиях и девчонку в юбке отправляют переодеться.

Владилен Львович и Анна Андреевна приглашают нас в пустую столовую — из всего лагеря «Звездный» проснулись только два отряда. У дальней от нашего стола стены высится гора зеленых советских рюкзаков. Я сразу понимаю, что один из этих рюкзаков достанется мне.

Завтрак сегодня непривычно скромный — пшенная каша на молоке, вареное яйцо, хлеб с маслом и чай. Мои «одноотрядники», в особенности девчонки, морщатся от пшенной каши, я же с удовольствием все съедаю. Прошлой ночью мне пришлось непросто — и в физическом, и в эмоциональном смысле, — поэтому как следует подкрепиться жизненно необходимо. Тем более, мы идем в поход.

После того, как все позавтракали, вожатые начинают вручать нам походное снаряжение. Вот и моя очередь: Анна Андреевна протягивает мне зеленый советский туристический рюкзак «Колобок».

— Проверь все хорошенько, — говорит она. — Особенно в боковом кармане.

Я улыбаюсь вожатой и отхожу в сторону. Рюкзак тяжелым никак не назвать — оно и понятно, ночевать-то мы будем в палаточном приюте, о котором говорил на «вечернем огоньке» Владилен Львович.

С зеленым «Колобком» у меня связано немало воспоминаний, и далеко не всегда приятных.

В лихие 90-е моя мать, уже после того, как ее бросил муж, ездила с таким рюкзаком на дачу в Апрелевку, если, конечно, можно назвать гордым словом «дача» щитовой домик, похожий на собачью будку. Возвращалась на электричке поздно вечером. Я спускался вниз, помогал затащить ей на наш пятый этаж без лифта тяжеленный рюкзак.

В «Колобке» основное место занимали кабачки. Было еще немного картошки, огурцов, несколько краснобоких кисловатых яблок, какая-то зелень. В общем, «дары земли», которые доставались матери ох как непросто. В 1995 году, помню, урожай наш подчистую выкопали какие-то бродяги. Тем летом, особенно безденежным и позорным для страны, нам с матерью пришлось тяжко.

Сверху к моему рюкзаку приторочена подстилка-пенка, явно самодельная: в 1974 году в СССР еще не выпускали специальных туристических ковриков. Открываю «Колобок». Необходимая посуда в наличии: алюминиевые кружка и миска, походный нож с выкидной вилкой, ложка. Полотенце, байковое одеяло, компас, водолазка с логотипом «Орленка». Мыло, зубная паста «Антошка», зубная щетка.

В отдельный тканевый мешочек сложены продукты: два бутерброда с колбасой, хлеб, чай, сахар, тушенка, сгущенка, кусок соленого сала, килограмма два картошки (сырой).

Вода налита в стеклянную бутылку — с виду примерно литр.

«Интересно, какой фурор бы произвела здесь обыкновенная пластиковая бутылка в 1,5 литра», — думаю я, шаря по рюкзаку.

Но в рюкзаке больше ничего нет. Хотя, стоп! Анна Андреевна же говорила о боковом кармашке.

Открываю кармашек и, увидев его содержимое, тут же закрываю застежку. В кармашке лежит бумажная упаковка с надписью: «Презерватив. Баковский завод резиновых изделий».

Оборачиваюсь. К счастью, никто ничего не увидел. Пионеры азартно ковыряются в рюкзаках, разглядывают вещи. Смотрю на Анну Андреевну, но та с невозмутимым видом объясняет Зое Говоровой, что рюкзак толстушки почти пустой, потому что ее снаряжение разделили между другими участниками похода: на привале она все получит.

Наконец, с рюкзаками разобрались. Оба отряда под присмотром вожатых выходят из столовой в холл. Недавно по этажам прозвучала команда «Подъем!» — пионеры потихоньку спускаются по лестнице к завтраку.

— Смотри, кто идет, — шепчет мне на ухо Колька.

Вижу того, кого меньше всего хотел бы встретить перед отправлением: заспанный, взлохмаченный Анастас спускается в компании верного дружка Погосяна. На скуле Швабрина явно проглядывает багровый синяк.

Не удостоив ни меня, ни Алису Селезневу даже взглядом, Анастас исчезает в столовой. Что ж, хорошо хоть так. Не похоже, что Швабрин побежит ябедничать на меня директору лагеря, хотя от таких как он, можно ожидать и подобного.

В любом случае, поход с ночевкой для меня сейчас — неплохой бонус. Лучше держаться подальше от злобного дылды-подростка, скорее всего, замышляющего страшную месть. День пройдет, а там, глядишь, и до конца орлятской смены недолго — скоро я поеду домой в Москву, начну новую жизнь и забуду о Швабрине.

Вместе с десятым и четырнадцатым отрядами выхожу на крыльцо «Звездного». Свежо, с моря дует прохладный, насыщенный влагой, ветер. Мы поеживаемся, руки покрываются гусиной кожей.

— Что, холодно? — смеется Владилен. — Не бойтесь, через пять часов начнем изнывать от жары!

Чувствую себя на удивление бодрым. После вчерашней ночи я ожидал, что буду чувствовать себя разбитым, но молодое тело полностью восстановилось. Кроме того, я не могу забыть о презервативе в боковом кармашке рюкзака.

Владилен Львович, Анна Андреевна и вожатые четырнадцатого отряда — невысокая, но довольно привлекательная курносая девушка Людмила и ее напарник, рыжий здоровяк Рэм, — командуют к построению в колонну по двое. Похоже, пойдем вперемешку.

«Вот будет прикол, если мне в напарницы достанется Алиса Селезнева», — мрачно думаю я.

Мои опасения оправдываются лишь частично: Алиса оказывается в колонне прямо передо мной. Рядом с ней — ее верный поклонник Леонид из четырнадцатого отряда. Борис, второй воздыхатель по изумительным изгибам орлятской «сидни суини», по воле судьбы, а вернее сказать, по решению Владилена Львовича, оказывается моим напарником по походу.

Впрочем, я не сильно огорчен, так как перспектива всю дорогу трепаться с Колькой Ларионовым или Олей Синявиной меня совсем не привлекает. С незнакомым мне Борисом, вполне вероятно, можно будет просто помолчать и подумать о своих делах.

— Слышь, тебя как звать? — спрашивает Борис, тут же разрушая мои надежды на тихую прогулку.

Мысленно послав Бориса к чертовой бабушке, отвечаю:

— Денис.

— А меня — Борис. Слушай, ты здорово Анастаса разукрасил вчера, поделом ему!

Ничего себе! Да откуда пионеры всегда все знают⁈ Неужто кто-то из 217-ой не спал всю ночь, бегал по комнатам и рассказывал истории не о черной-черной простыне, а о могучем Матвееве, отправившем в нокаут толкателя ядра? С подозрением смотрю на Кольку Ларионова, маячащего впереди рядом с крючконосой некрасивой девочкой из четырнадцатого. Мизулина, кажется, ее фамилия.

— Я не хотел, — вздыхаю. — но пришлось. Он первый на меня напал. В принципе, я к нему претензий не имею.

Леонид и Алиса впереди стоят молча, но ушки у них на макушке: явно прислушиваются. Особенно Селезнева.

Борис оглядывается через плечо и, понизив голос до свистящего шепота, говорит:

— Ты не имеешь к нему претензий, а он к тебе имеет, да еще какие. Анастас давно подговаривает Погосяна, чтобы тот на тебя своих земляков натравил.

Вспоминаю носатых, бровастых парней из 12-го отряда, и мне становится не по себе. Только этого мне еще не хватало!

— Впятером на одного — разве это по-товарищески? — бормочу я.

— Да какое там товарищество, — машет рукой Борис. — Здесь каждый сам за себя.

К сожалению, он прав: едва ли найдется хоть один пионер, способный вступиться за меня перед целой толпой армянских подростков. Впрочем, я и сам по себе некоторая боевая единица. Так что мы еще посмотрим, кто кого.

— Пионеры, внимание на меня! — кричит Владилен Львович, по всей видимости, назначенный руководителем похода. — Идем колонной по двое. Впереди — я и Анна Андреевна, замыкающие — Людмила Егоровна и Рэм Иванович. Покидать колонну можно только с разрешения вожатых. Вопросы?

Вопросов не было. Только Гоша Караскин, тот самый очкарик, что вчера возмущался насчёт Индюка, поправил лямку рюкзака и буркнул, что поход этот — для малышни. Владилен сделал вид, что не услышал.

— Рюкзаки — на плечи! — дает команду Анна Андреевна. — Шагом марш!

Мы выдвигаемся.

По зеленым, ухоженным дорожкам лагеря, мимо белоснежных зданий и многочисленных спортивных площадок, мы направляемся ко второму КПП «Орленка» — первое, это то, через которое мы ездили в Новороссийск.

Я мрачно думаю об армянской ловушке, которую готовит мне проклятый Анастас. Вот ведь подлый тип, а! И что, спрашивается, ему сделал худенький пацан Дениска Матвеев?

«Ну, не прибедняйся, — мысленно окорачиваю себя. — сделал ты ему уже немало всякого».

Взгляд мой падает на покачивающиеся ягодицы идущей впереди Алисы Селезневой. В красивой бежевого цвета облегающей кофточке, в новых спортивных штанах салатового цвета и в светло-зеленых кедах орлятская «сидни суини» выглядит сегодня просто потрясающе.

Словно почувствовав, что я на нее пялюсь, Алиса оборачивается и, улыбнувшись, говорит:

— Привет, Денис!

— Привет, — киваю я, широко и искренне улыбаясь.

Искоса смотрю на Бориса и поражаюсь, насколько хмурым стало его лицо: приветливость в мою сторону как испарилась.

Проходим мимо Дома вожатых, и вот оно, второе КПП. Охранник, — пожилой дядька с усами, которого Владилен назвал Степанычем, — лениво проверяет списки пионеров и машет рукой.

— Удачного похода!

Ворота открываются — и вот он, другой мир. Почти пустое южнобережное шоссе, запах разогретого асфальта и пыли. На другой стороне трассы — бетонная автобусная остановка «Поворот на Пляхо», а уже за ней метрах в ста от дороги виднеется поселок.

Проезжает грузовик ГАЗ-52, груженый силосом, водитель машет пионерам кепкой. Ребята отвечают. Машин больше не видно, и Владилен дает команду:

— Быстро переходим!

Вот и поселок Пляхо, расположенный вдоль ущелья на берегу одноименной речушки, впадающей в Черное море в районе лагеря «Штормовой»: обо всем этом нам успевает рассказать Анна Андреевна, на плечах которой, между прочим, тяжелый рюкзак.

Поселок еще спит, здесь царит удивительная тишина. Идем вверх по ущелью по улице Курортной. Дома прячутся в зелени, на многих воротах таблички: «Вино», «Чача», «Коньяк». Людей почти нет, лишь полный мужчина, по виду грузин, копошится у себя в палисаднике, сажает цветы.

— Привэт орлятам! — говорит он с акцентом, белозубо улыбаясь.

— Доброго утречка, успешной работы! — отвечает Владилен Львович.

С Курортной сворачиваем на живописную улицу с поэтичным названием Дорога орлят.

— По этой улице вот уже четырнадцать лет ходят пионеры, — объясняет Анна Андреевна. — Это второй по популярности маршрут нашего лагеря после Горы барабанщиков.

Дорога орлят скоро заканчивается, и начинаются сады.

— Черешня! — оживляется Юрка Кротков, москвич, вечно хвастающийся Елисеевским магазином.

— Нельзя, — строго отзывается Владилен Львович. — Пионеры не берут чужого.

Мы плетемся дальше. За черешней начинаются сливовые сады, затем — алычовые. Здесь, вдалеке от поселка, царит некоторое запустение, многие деревья густо переплетены колючими зарослями ежевики. Крупная, черная как вороново крыло, ягода свисает гроздьями на длинных колючих плетях.

— Ежевику местные называют ажиной, — сообщает Владилен. — и ее можно рвать, она растет самосевом.

Проходя по тропинке мимо ежевичного куста, срываю целую гроздь ягод, отправляю в рот. Сладкий сок мгновенно придает сил, я распрямляюсь под тяжестью рюкзака. Алиса, идущая по тропинке впереди меня, тоже рвет ягоды. Оборачивается, улыбается мне и с забавным испугом закрывает рот ладонью:

— Неужели у меня губы такие же черные, как у тебя, Дениска?

— Такие же, — со смешком отвечаю я.

С таким «макияжем» Селезнева слегка похожа на Мортишу Аддамс.

— Алиса, это тебе, — обогнав меня, Борис засыпает в ладонь пионерки целую горсть ягод. Та с удовольствием начинает их есть.

«Ну-ну, — думаю я. — Молодец парнишка, бойкий. Не буду им мешать».

Слегка притормаживаю, пропуская вперед Бориса, Алису и Леонида. Теперь за моей спиной оказываются Оля Синявина и Зоя Говорова, обливающаяся потом под тяжестью своего значительно облегченного рюкзака.

— Дениска, а чего ты к четырнадцатому отряду все липнешь? — ехидно спрашивает Говорова, дыша, как больная собака.

Оля Синявина молчит, но мне кажется, что я ощущаю на своем затылке ее осуждающий взгляд.

— С чего вдруг липну? — срывая ягоды на ходу, отвечаю я. — Как вожатые поставили, так и идем.

Тропа начинает забирать вверх. Растительность меняется на глазах. Вместо ежевичных зарослей появляются ромашковые поляны, затем — заросли каких-то белых цветов. На смену цветам приходит пестрое разнотравье, и горный воздух становится густым, пряным. Я вдыхаю глубоко, с наслаждением и, кажется, узнаю знакомые с детства запахи: мята, чабрец, а вот и девясил высокий — бабушка в моем детстве заваривала мне эту траву от кашля.

Строй больше никто не держит, пионеры смешались и идут гурьбой. Неподалеку от меня, Синявиной и Говоровой оказывается Анна Андреевна, которая успевает исполнить свою добровольную функцию гида:

— Лекарственные растения, — говорит, вытирая пот со лба. — Девясил, репешок. А это — морозник, видите? Ранней весной здесь невероятно красиво.

Тропа становится круче. Пионеры сбавляют темп, разговоры стихают и теперь слышится только сопение да шарканье подошв. Рядом со мной снова оказывается Селезнева с двумя своими верными оруженосцами.