Мы входим в столовую. Столы уже накрыты — сегодня здесь дежурит третий отряд. Народу пока мало, но минут через двадцать пионеры подтянутся.

Колька замечает Катю Бакадзе, которая в одиночестве хлебает суп харчо. Ларионов направляется к своей зазнобе, я же следую на свое место в конце стола. Толстушки еще нет, и я надеюсь в тишине и покое отдать должное мастерству орлятских поваров. К тому же, после волейбола есть хочется зверски.

Первым делом — суп харчо. Наливаю половником тарелку до голубой каемки. Горячий! Беру кусок бородинского хлеба, ложку и начинаю есть.

Ммм! Кто-нибудь мне скажет, как так получилось, что в советском пионерлагере в 1974 году подают суп в сто раз вкуснее, чем в самом лучшем ресторане Москвы в 2026 году? Да что там Москвы! Я и в Париже не ел лучше, и в Бангкоке, и даже в столь любимых многими моими бывшими современниками США.

Да, в Америке довелось однажды побывать. Моей жене вручили так называемый Порнооскар за лучшую лесбийскую сцену, пришлось ее сопровождать. Побывали в Нью-Йорке и в Лос-Анджелесе, где как раз и состоялась церемония награждения.

В «Городе ангелов» по незнанию забрели с Ангелиной в черный район. Приземистые такие домики, больше похожие на вагоны или снятые с грузовиков будки. И вокруг трутся эти, ну, как их там называют, афроамериканцы. Жарища, пыль, как в Африке. И ребятки темнокожие сидят на покрышках или стоят, прислонившись к стенам «будок». Курят, жуют что-то, нюхают. Рядом с мазафакерами — их телки. Толстенные бабищи с выпученными глазами. Но одна была ничего так девка, довольно стройная в короткой юбчонке, мало что скрывающей. Пышная прическа, розовая футболка с надписью по-английски: «Нэнси».

Один из пацанов приметил мой взгляд на девицу и кричит:

— Yo, Snowball! Wanna trade chicks? («Йоу, снежок! Не хочешь махнуться телками?»). (англ.).

Геля, которая английский так и не выучила, шепчет мне на ухо:

— Что, что он сказал?

— Ничего, — отвечаю, сжимая в кармане выкидной нож. Хороший такое ножичек, авторская работа, у одного русского мастера заказал. На деревянной рукоятке попросил вырезать звездолеты.

Так вот, сжимаю я этот нож со звездолетами, а сам жену за руку тащу к выходу из тупичка. К счастью, мазафакеры только поржали, а темнокожая красотка «Нэнси» еще и крикнула вдогонку:

— Call me, handsome! I’ll blow you for 20 bucks! («Позвони мне, милый! Отсосу за двадцать баксов!»).

Я порадовался, что Геля оказалась настолько неспособной к изучению иностранных языков…

В общем, в штатах меня потрясло несоответствие ожиданий, почерпнутых из голливудских фильмов, и суровой реальности. Бомжи, наркоманы, запах мочи… Впрочем, не будем об этом думать за столом.

Уплетая суп харчо, я мысленно пытаюсь восстановить его рецепт. На мой взгляд, получается довольно точно: говядина, рис, картошка, лук, чеснок, немного томатной пасты, соль, перец, лавровый лист, хмели-сунели. Все просто, но как же вкусно!

Что ж, теперь — второе. Ужинать так ужинать. Набираю тарелку гречки, добавляю из соусника подливку, кладу на гречку большую котлету. Пока я разбирался с первым блюдом, за столом собрался весь десятый отряд. Слева от меня, как всегда, взгромоздилась Зоя Говорова, напротив сидят Оля Синявина и Катя Бакадзе.

— Дениска, — вдруг громко говорит Зоя. — Вот смотрю я на тебя и поражаюсь.

Ложки тут же перестают стучать, знакомые лица ребят оборачиваются к нам с Говоровой.

— И чему ты поражаешься? — тревожно спрашиваю я.

— Ты так много ешь, но при этом такой тощий. Почему так?

Ого! Мне показалось, или это скрытая издевка? Дескать, ты из нищей семьи, и здесь, в «Орленке», набрасываешься на еду, как голодающий с Поволжья. Толстуха, видать, затаила на меня злобу за то, что ее отшил.

Я смотрю на Олю Синявину, и понимаю, что та восприняла слова Говоровой именно так, как я подумал: бедняга, только в «Орленке» досыта наелся. Если бы я был не Серегой Савиным из 21 века, а худеньким парнишкой Дениской Матвеевым, мои уши наверняка бы уже запылали, как красные флаги: для пацана такие вещи унизительны.

— Знаешь, Зоя, — медленно говорю я, нарочито отправляя в рот кусок котлеты. — у меня просто обмен веществ, или, по-научному, метаболизм хороший. Я могу есть сколько угодно, и при этом не заплываю жиром.

Толстое лицо Говоровой багровеет, а за столом раздаются смешки. Синявина с трудом сдерживается, чтобы не прыснуть. В какой-то мере мне жалко Зою, но она получила по заслугам.

«Вечерний огонек» десятого отряда посвящен предстоящему походу.

— Итак, товарищи, — официально начинает Владилен Львович. — Завтра мы с вами, а также с нашими уважаемыми коллегами из четырнадцатого отряда, отравляемся в незабываемый однодневный поход на гору Пляхо. Ночевать будем в палаточном приюте «Звездный».

— Как Пляхо? — возмущается Гоша Караскин, невысокий худенький блондинчик в очках. — Я думал, мы пойдем на Индюка!

— Индюк — это слишком сложная для вас гора, ее покорим в следующим раз, — строго говорит вожатый. — И прошу тебя, Гоша, меня не перебивать. Пляхо — маршрут серьезный, уж поверьте мне, и, я буду очень удивлен, если никто из вас на полпути не начнет канючить и проситься обратно.

Пионеры смеются, но как-то не очень уверенно. Владилен Львович коротко рассказывает о безопасности и правилах поведения, которые в общих чертах сводятся к следующему — отходить от группы категорически запрещено.

— А снаряжение? — спрашивает все тот же Гоша. Ему отвечает Анна Андреевна:

— Снаряжение и провизию всем участникам похода выдадут завтра утром. На этом все, ребята. Идите по своим комнатам и хорошенько отдохните, завтра нам всем предстоит тяжелый день.

С «вечернего огонька» Анна, надевшая сегодня короткие синие шортики, плотно облегающие ее изумительную попку, уходит под руку с Владиленом. Я, сидя на диванчике рядом с Колькой, смотрю вожатым вслед. Перед тем, как выйти за стеклянную дверь, Анна оборачивается, находит меня глазами. Так и знал, что обернется.

— Везет тебе, — шепчет Колька. — И Синявина на тебя заглядывается, и Алиса, и Анька.

— Не называй вожатую Анькой, — нравоучительно говорю я. — И на тебя тоже будут заглядываться.

Он лыбится и толкает меня в плечо. Встаем, коротко прощаемся с членами нашего отряда и отправляемся по лестнице на третий этаж, в свою родную комнату 217.

Как там сказала «Анька»? «Хорошенько отдохните»? Ох, чувствую я, устроят мне нынче ночью Швабрин и Погосян хорошенький отдых!

В 217-ой, дождавшись своей очереди к рукомойнику, быстро чищу зубы, умываюсь и залезаю на свой ярус. Гурина еще нет, видимо, задержался на «вечернем огоньке» своего отряда. Зато Анастас и Самвел тут как тут, но ведут себя смирно. Оба лежат в своих постелях. Швабрин грызет добытое где-то яблоко, Погосян читает журнал на армянском языке. Надо же, какая идиллическая картина! И на меня не смотрят, будто и не существует в этом мире Дениски Матвеева.

Что ж, будем надеяться, ночь пройдет спокойно. Переворачиваюсь на спину и, закинув руки за голову, смотрю в белоснежный потолок. Ребята внизу включают воду, стучат подошвами шлепанцев, смеются. Колька Ларионов принимается пересказывать Лене Рыльцову и Сереге Зябликову крапивинскую «Тень каравеллы». И безбожно привирает при этом!

— Владик влюбляется в соседнюю девочку Майку и мечтает прокатить ее на самодельном деревянном самокате. Чтобы доделать самокат, он крадет на базаре подшипник, — бубнит Колька.

— Ну, так он «чпок-чпок» Майке сделал? — слышится глумливый голос Анастаса.

Большинство ребят в комнате ржут. Колька обиженно продолжает:

— Да нет же! Там о другом! Соседский мальчик Толька выслеживает Владика и забирает спрятанный подшипник. Теперь Владик не сможет прокатить Майку на самокате.

Рассказывает Колька на редкость неинтересно. Постепенно его бубнеж как бы отдаляется от меня, а затем, и вовсе, затихает.

Зато я вижу другого Владика — Владика Касторнова, моего дружка из «лихих 90-х». С Владиком мы познакомились в седьмом классе, он перевелся из другой школы. Поначалу Касторнов показался эдаким московским мажором, но после того как Владик помог мне отмахаться от двух школьных хулиганов-чеченцев, мы сдружились.

— Сегодня на Арбатской покатаюсь, — говорит Владик. — Не хочешь со мной?

Владик — один из первых московских зацеперов, он забирается на вагоны поездов в метро и мчится по тоннелю, получая заряд адреналина. Я всегда считал это его увлечение полной лажей, и убеждал друга прекратить. Но Касторнов только смеялся.

Но вот сейчас на предложение Владика я неожиданно отвечаю согласием.

— А что, погнали!

И вот мы уже в метро, на крыше, в темном тоннеле. Вагон качается, Владик орет от радости:

«Йохууу! Ну как, круто, Серё…».

Но мое имя Владику не суждено договорить. На моих глазах голова Касторнова разлетается на куски, мозги и кости летят в темноту тоннеля, что-то попадает и на меня.

Поезд рвется вперед, и я, замерев от ужаса, вижу бетонный выступ в тоннеле, и он все ближе, ближе. Мне хочется кричать, но крик застрял в горле, и я издаю только сиплые хрипы. Сейчас бетон размажет мою голову, как голову Владика! Вагон качается, качается бешено. Черт возьми, разве вагоны поездов метро должны так качаться?

— Ага, проснулся говноед! — слышу торжествующий крик.

Вместо тоннеля метро и крыши вагона, я вижу на расстоянии вытянутой руки от себя перекошенную от ненависти физиономию Анастаса Швабрина. Смотрю в другую сторону — Погосян. Кровать подо мной ходит ходуном и я, наконец-то оклемавшись со сна, понимаю, что эти двое раскачивают двухэтажную койку и вот-вот скинут меня на пол.

Изо всех сил вцепляюсь руками в боковины кровати.

— Качай! — орет Швабрин.

Следующий толчок такой сильный, что мои пальцы не выдерживают, разжимаются, и я лечу на пол. В воздухе успеваю сгруппироваться, больно ударяюсь локтями и коленями, но хотя бы голова не пострадала. Тут же вскакиваю на ноги и оказываюсь прямо перед Анастасом. За его спиной маячит одетый в одни трусы Женя Гурин. Вид у моего соседа испуганный и извиняющийся, и я его прекрасно понимаю.

Испуганными выглядят и все остальные обитатели комнаты 217: ребята проснулись и молча таращатся на меня и Швабрина со своих коек.

— Анастас, ты чего? — произношу это слабым, ноющим голосом, но внутри я сконцентрирован до предела.

— А вот сейчас узнаешь, чего, — злобно рычит Швабрин, наступая на меня. Он даже не удосужился принять боевую стойку: просто собирается избить пацана, который намного меньше, легче и слабее его.

Шаг за шагом отступаю к окну. Анастас прет на меня, похожий в полутьме на маньяка из фильма ужасов: его прыщавая физиономия напоминает маску.

— Утя, утя, — глумливо подзывает Швабрин. — Все равно же никуда не денешься, дефективный.

На самом деле, он прав: деваться мне некуда. И что тощий мальчишка может сделать против почти двухметрового бугая, к тому же, толкателя ядра?

«Главное не сила, главное — точность», — говорил мой тренер по боксу. Но говорить легче, чем самому оказаться в такой ситуации.

— Самвел, заходи сзади, — говорит Анастас.

Я, испугавшись, начинаю оборачиваться, но, еще до того как моя голова повернулась, понимаю: это был отвлекающий маневр. Мгновенно переключаю фокус своего внимания обратно на Анастаса — и как нельзя вовремя. Швабрин бросается на меня как медведь. Если бы не инстинкт боксера, выработанный за годы в ринге, я попал бы в объятия Анастаса как кур в ощип. И хрен знает, что этот дебил стал бы со мной делать.

Делаю шажок в сторону, и взбешенная туша, лишившаяся на какой-то миг управления, проносится мимо меня. Уклонение — это основа, а дальше — дело техники. Собрав все силы, что есть в хлипком теле Дениса Матвеева, я наношу великолепнейший, филигранной точности апперкот в челюсть Швабрина.

Издав звук, который иначе чем всхрюком я и назвать не могу, Анастас валится на пол лицом вниз в промежуток между металлическими двухэтажными кроватями. Я стою над ним словно Давид над телом Голиафа.

Пацаны, до того молчавшие как мышки, издают радостный вопль. Орут все, но громче других — Колька Ларионов.

— Ну ты даешь, Дениска! Как ты ему врезал!

Однако праздновать победу пока рано. Я поворачиваюсь к Погосяну. Его крючконосая физиономия бледна до такой степени, что буквально светится в полутьме.

— Самвел, — спокойным голосом говорю я. — Не надо, чувак. Это не твоя битва.

Погосян держит руки у лица, хлопая глазами. Но вот он опускает кулаки и, шмыгнув носом, говорит:

— Ты зачэм Анастаса избил? Что с ним?

— Вот сейчас и проверим, — говорю я.

Ребята спрыгивают с кроватей, окружают меня и поверженного «Голиафа». Анастас лежит ничком, не шевелится, и у меня возникает острое желание пощупать у него пульс. Но испугаться по-настоящему — убил хлопца! — я не успеваю. Швабрин мычит и садится на пол, обхватив голову руками.

— Что это было? — спрашивает, осоловело оглядываясь. При взгляде на меня в глазах Анастаса появляется явный страх.

— Дениска тебя в нокаут отправил, прям как Василий Соломин, — радостно сообщает Колька Ларионов.

— Да, грамотно он тебя обработал, — поддакивает Женя Гурин.

Надо же как в 217-ой комнате все осмелели!

Швабрин с трудом поднимается на ноги и, покачиваясь, плетется к своей постели. Падает ничком на матрас. Сегодня ночью от него точно можно не ждать сюрпризов.

Ребята, горячо обсудив случившееся, возвращаются по своим кроватям. Постепенно в комнате воцаряется тишина, нарушаемая лишь сопением спящих пионеров.

Я лежу на своей койке, смотрю в потолок. Адреналин медленно уходит из крови, и мне становится не по себе. Нокаутировать человека — даже такого мудака, как Швабрин — вещь не самая приятная. Тем более, я не знаю, какие меня ждут последствия. Ясно, если руководство лагеря узнает о драке, то по головке меня не погладят. Могут сказать: драка — это не по-пионерски, ты должен был найти словесные методы воздействия на товарища. Разнос на линейке устроят. А то и в школу напишут о моем плохом поведении.

С другой стороны — могло быть хуже. Намного хуже. Швабрин явно был настроен порвать меня как тузик грелку.

Ворочаюсь с боку на бок. Пружины матраса жалобно поскрипывают. Не хватало еще, чтобы сосед снизу подумал, что я рукоблудничаю. Прислушиваюсь. Сопение Гурина размеренное и спокойное — везет ему, спит без задних ног.

До меня доносится дыхание Швабрина. Оно неровное, с какими-то всхлипами. Кажется, до толкателя ядра начало доходить, что его, двухметрового шкафа, уделал тощий «дефективный». Для самолюбия это удар похлеще моего апперкота. И это тоже повод для беспокойства. Наезжать открыто Анастас, скорее всего, больше не будет, однако, скрытая месть гораздо опаснее открытых атак.

Азарт, охвативший меня после драки, окончательно испаряется. Поворачиваюсь на бок, вспоминаю хлесткий удар, после которого Анастас пролетел над гнездом кукушки. Засыпаю я с улыбкой на губах.

Очередное мое утро в «Орленке» на этот раз обходится без пионерского горна и крика «Подъем!». Я просыпаюсь от толчка в плечо. Вижу перед собой лицо Владилена Львовича.

— Матвеев, пора!

За спиной вожатого слезает со своего яруса заспанный Колька Ларионов. Да, точно, мы же идем в поход! Может, оно и к лучшему: пусть страсти по Анастасу улягутся.

Я смотрю на своего врага: Швабрин спит без задних ног. На щеке отчетливо заметно багровое пятно, да и челюсть, кажется, слегка припухла. Н-да, была физиономия Анастаса прыщавая, а теперь еще и кривая.

— Живо собирайтесь — и вниз, — приказывает Владилен Львович и уходит будить остальных пионеров десятого отряда.