— Ну, что, понеслась! — кричит Владилен Львович.

Подачу вожатые «милостиво» уступают пионерам.

— Ты первый, — бросает Синявина, проходя мимо меня к сетке.

Подумав немного, снимаю футболку и отбрасываю в сторону. Мое тощее, бледное тело явно не вызывает энтузиазма у зрителей: раздается даже пара-тройка девчоночьих смешков. Да, надо мне поскорее подкачаться, надо!

Подбрасываю мяч в воздух и сильно бью. Черт! Сетка.

— 1−0 в пользу вожатых, — объявляет Генка Целиков, принявший на себя роль судьи.

— Ничего, все получится, — одобрительно бросает Оля.

Подача переходит к вожатым. Анна Андреевна, в своем раздельном купальнике похожая на фотомодель, профессионально разгоняется, подпрыгивает и вколачивает мяч в нашу площадку в метре от меня. Я даже дернуться не успеваю.

— 2−0! — сообщает Целиков. — Счет идет до одиннадцати!

Анна подает повторно. На этот раз подача у нее получается не такая сильная, но вполне точная. Мяч летит к Синявиной, та, сверкнув в воздухе загорелым стройным телом, отправляет снаряд в воздух над сеткой.

— Вау! — выдыхает импровизированная «трибуна».

— Молодца, Дениска! — аплодирует Владилен Львович.

Получилось, и правда, красиво. Еще до того, как Оля запустила «свечу», я ринулся к сетке и, подпрыгнув, мягким кистевым движением отправил мяч прямо к проведенной чьей-то босой пяткой линии. Если бы пионеры знали, что в свое время Сергей Савин был лучшим волейболистом в своем дворе, они не так сильно удивлялись бы.

— 2−1! Переход подачи!

Синявина подает сильно и точно, но Анна и Владилен разыгрывают ту же карту, что и мы с партнершей минуту назад. Анна запускает «свечу», а Владилен, взвившись в воздух словно ракета, вколачивает мяч в песок. Я прыгаю, пытаясь достать снаряд, но какое там.

— 3−1!

Владилен оказывается настоящим мастером подач: дважды он так хитро отправляет мяч на нашу половину площадки, что ни я, ни Оля ничего с этим поделать не можем.

— 5−1! Меняемся площадками! — кричит Целиков.

Зрителей, между тем, становится все больше. Я замечаю в толпе Алису Селезневу и, чувствуя неприятный холодок под ложечкой, вижу рядом с ней Анастаса. Прыщавый постепенно подбирается к красотке.

Владилен разбегается и бьет так, что хлопок похож на выстрел, а мяч летит как пушечное ядро. На этот раз я успеваю сместиться и принимаю мяч на предплечье. Не очень ловко вышло, но отскок идет точно Оле. Она на секунду зависает, не поверив, что я достану подачу, однако успевает сделать неплохой навес под сетку. Я подскакиваю, делаю вид, что буду бить, но в последний момент мягко перекладываю мяч за спину Владилена.

— Есть! — орет Колька Ларионов. Другие пионеры тоже в восторге. Алиса Селезнева даже подпрыгивает на месте, подняв руки. Даже отсюда видно, как подскакивает ее обалденная грудь. Могу представить, как сейчас бесится изнывающий от спермотоксикоза Анастас…

Счет 5−2 в пользу вожатых. Я на подаче. Момент, в общем-то, решающий.

Подбрасываю мяч в воздух и, подскочив на месте, мощно посылаю его прямо во Владилена Львовича. Вожатый не успевает сгруппироваться, совершает смешное движение, напоминающее балетное па, и падает на песок. Пионеры смеются.

—5−3! — объявляет Целиков.

Я перехватываю взгляд Анны Андреевны: в нем явно читается нечто большее, чем просто поощрение вожатой. А вот Владилен Львович больше не смеется, не шутит и не балагурит. Он серьезен и сосредоточен как шахматист, наконец, встретивший достойного соперника.

— Подавай, Матвеев! — кричит Катя Бакадзе.

Подаю. Мяч по красивой параболе летит прямо в площадку соперника, но в последнее мгновение Анна Андреевна в красивейшем прыжке успевает поднять снаряд в воздух. Владилен возвращает мяч Анне, они быстро выравнивают ситуацию и выводят вожатого на ударную позицию. Владилен мощным ударом метит в Олю и не ошибается: Синявина принимает неудачно, мяч улетает в аут.

— Ничего, Оля! — кричу я ободряюще.

Владилен хмыкает:

— Кончаем нянчиться с ними, Анна!

— Ага, давай покажем им, где раки зимуют! — смеется Анна Андреевна, поправляя лифчик.

Однако у самой Анны подача не идет: я легко принимаю, скидываю Ольге и та несильным, но точным ударом устанавливает счет 6−4.

На моей подаче мы добываем два очка, и счет становится 6−6. У нас с Синявиной впервые в партии появляется шанс выйти вперед, однако, от волнения я запарываю передачу — сетка.

— 7−6 в пользу вожатых! — кричит Генка, перекрывая шум толпы.

Мы играем уже добрые полчаса, но кажется, по-настоящему матч начинается только сейчас. Владилен и Анна действуют собранно, без шуток и смешков, а мы с Олей выкладываемся по максимуму.

Владилен берет силой, я уповаю на технику и хитрость. Вожатый высоко взмывает в блоке, нависает над сеткой как скала, я ищу бреши в его обороне. И нахожу! 7−7!

Оля подает. Эх! Аут. 8−7.

Анна Андреевна явно устала. Ее подача хоть и точная, но слабая. Синявина легко переводит мяч на меня — такой удобной свечой грех не воспользоваться. 8−8.

Вторая попытка нам выйти вперед, и снова я на подаче. Отступаю на три шага назад, высоко подбрасываю мяч. Разбег, прыжок, удар.

— Аут! — выдыхает трибуна.

— Мазила дефективный! — доносится до меня. Не узнать голос Анастаса Швабрина невозможно.

Владилен Львович выстреливает как из пушки — Синявина прыгает, но от ее руки мяч улетает в аут. 10−8.

Кажется, это все. У вожатых — матч поинт, к тому же, Владилен Львович на подаче. Трибуна все еще верит в нас и неистово скандирует:

— Пи-о-не-ры! Пи-о-не-ры!

Владилен подает на матч, и делает нам с Олей неожиданный подарок — он попадает в сетку. 10−9.

— Подавай на Анну Андреевну, — негромко говорю Синявиной. — За силой не гонись, главное — точность.

Разгоряченная, тяжело дышащая Оля кивает. Я отхожу, уверенный, что моя партнерша попадет в сетку или в аут.

Однако Синявина подает отлично. Анна с трудом принимает, Владилен мешкает у сетки, наносит удар слишком поздно и мяч, кружась, улетает в аут.

— 10−10! — орет Целиков. — Ровно! У пионеров появляется шанс на победу!

Мяч у Ольги. Она явно волнуется, вытирает тыльной стороной ладони струящийся по лбу пот. Подача. Мяч летит медленно и высоко — идеально для приема. Анна Андреевна запускает свечу, загорелое, мускулистое тело Владилена взмывает в воздух. Пушечный удар. Ну, что, все? Проиграли?

Кажется, нет! Ольга бросается вперед, падает на песок, вытягивает руки. Мяч касается ее пальцев, меняет траекторию и летит прямо на меня. Удар!

Просвистев мимо блока Анны Андреевны, мяч врезается в песок.

— Победа! — ревут пионеры.

Нас окружают. Целиков хлопает меня по плечу так, что я чуть не кашляю. Катя Бакадзе, забыв про собственный проигрыш, протягивает полотенце.

— Молодцы, ребята! Вожатых в «Звездном» еще не обыгрывали, правда, Владилен Львович?

Владилен, вытирая пот со лба, подходит к нам. Лицо серьезное, но злобы нет и в помине.

— Классно играешь, Денис. Где научился?

— Во дворе с пацанами, — отвечаю я.

— Молодец! — он протягивает руку. — Как-нибудь еще сразимся.

Жму ладонь вожатого, — крепкое, мужское рукопожатие.

— Спасибо, Владилен Львович.

Анна Андреевна, говорившая о чем-то с незнакомой мне высокой девушкой, подходит к нам.

— Ну, вы даете, юнкоры! — смеясь, говорит она. — Кто бы мог подумать! Особенно от тебя, Денис, не ожидала. Оля-то девочка спортивная.

«Ну, да, а я — тощий дистрофан», — думаю я, но отвечаю:

— Спасибо, Анна Андреевна.

Матч закончен, эйфория от победы пионеров спадает и ребята стайками тянутся в корпус — многим надо успеть принять душ до ужина.

Я нахожу свою футболку, вытряхиваю ее от пыли, надеваю на разгоряченное тело. А вот и мои сандалии! Начинаю обуваться.

— Денис!

Оборачиваюсь. Алиса Селезнева. А прямо за ее спиной маячит прыщавая рожа Швабрина.

— Ты здорово играл, — говорит Алиса.

— Спасибо, — отзываюсь я.

Застегиваю ремешок на сандалии, и поднимаюсь. Анастас глумливо улыбается, пользуясь тем, что Селезнева не видит.

Алиса явно чего-то ждет, и я знаю, чего. Листок с ее стихотворением лежит в заднем кармане моих шорт, если, конечно, он не выпал во время игры.

— Слушай, — говорю я, собираясь с мыслями. — Я тут пока был в дороге на Новороссийск, прочел твое стихотворение.

Швабрин, вытаращив на меня свои бесстыжие глаза, проводит пальцем по шее — весьма доходчивый жест. Анастас ждет, что сейчас я на корню зарублю стихотворные потуги девчонки, унижу ее, после чего наша «Сидни Суини» рухнет в его объятия.

— Правда? — вспыхивает Алиса. — А вот и зря, Денис! Я, честно, уже передумала и понимаю, что стих плох…

— Стихи вовсе не плохие, — весомо говорю я. — Более того, они очень даже неплохие.

Лицо Алисы вспыхивает таким искренним удовольствием, что мне на миг становится неловко. Кажется, ещё чуть-чуть — и она бросится меня обнимать от радости. Я ее прекрасно понимаю — человеку творческому нет ничего дороже, чем похвала его творчества. Анастас за спиной Селезневой багровеет так, что ядерное содержимое его прыщей начинает светиться.

— Правда? — выдыхает Алиса. — Ты правда так думаешь? Или просто чтобы меня не обидеть?

Я мысленно вздыхаю — до чего же предсказуемы эти начинающие поэты!

— Правда, — я достаю из кармана сложенный вчетверо листок, слегка влажный от моего пота. — Слушай, тут главное не рифма даже, хотя с рифмой у тебя порядок. Тут главное — искренность. Ты пишешь про море так, будто оно живое. Это чувствуется.

Алиса берёт листок, смотрит на свои строчки так, будто видит их впервые.

— А я думала… Мне в четырнадцатом отряде говорили, что это наивно и вообще…

— Кто говорил? — усмехаюсь я, косясь на корчащегося от злобы Анастаса. — Есенин или Пушкин?

Селезнева прыскает, по-девчоночьи прикрыв рот ладошкой. Очевидно, после похвалы Сергея Владимировича Михалкова я для Алисы — большой авторитет. Но мне и этого мало — не понимая, что за бес в меня вселился, продолжаю дразнить Швабрина.

— Слушай, — говорю я, невольно косясь на великолепную грудь Селезневой. — В газете «Салют, Орлёнок!» вроде как не только репортажи, но и стихи публикуют. Хочешь, замолвлю за тебя словечко перед Светланой Леонтьевной?

У Алисы округляются глаза.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Денис, спасибо тебе огромное! — пионерка порывисто сжимает мою руку своими теплыми, чуть влажными пальцами. — Ты даже не представляешь, как это для меня важно!

«Ага, совсем не представляю, — мрачно думаю я. — Кто тогда с восьми лет отправлял свои вирши в „Пионерку“ и „Юный техник“, кто плакал от горя, когда из редакции не приходил ответ».

— Да нет проблем, обращайся, — отвечаю, любуясь очаровательной улыбкой Алисы. Ради такой улыбки много чего можно сделать, не только взбесить Швабрина. — Хорошие стихи должны быть у всех на виду, а не пылиться в кармане у таких подозрительных типов, как я.

Алиса смеется. Анастас за ее спиной, кажется, готов кинуться на меня и загрызть.

— Ладно, — говорю я, высвобождая руку из тисков Селезневой. — Ты завтра в поход идешь с нашим отрядом?

— Ага! — кивает Алиса. — Говорят, интересно будет!

— Ну, значит, до завтра.

— До завтра, Денис!

Алиса разворачивается и идет по песку. Анастас устремляется за ней, нарочито бодрым голосом рассказывая Селезневой о своем участии в районном первенстве по толканию ядра. Они еще не доходят до кипарисовой аллеи, как Швабрин оборачивается и повторяет уже знакомый мне жест — медленно, с оттяжкой, проводит пальцем по горлу.

Последние пионеры покидают пляж, и я иду вслед за ними. Боевое настроение улетучилось, и я уже корю себя за то, что столь неосторожно взбесил Швабрина. С другой стороны, жестко подрубить крылья Алисе с ее стихами я тоже оказался не в силах — второго Белинского из меня явно не выйдет.

В холле «Звездного» прохладно и пусто: пионеры в ожидании ужина разбежались по комнатам. Поднимаюсь на этаж, вхожу в 217-ю. С облегчением замечаю, что Швабрина еще нет. Наверное, уламывает Алису на поцелуй в темных аллеях. А может, и на что-нибудь еще рассчитывает.

Колька Ларионов сидит на своем ярусе — голова мокрая, голые плечи прикрыты полотенцем. Приятель мой печален, и я, кажется, догадываюсь, почему: Катя Бакадзе все еще дуется из-за проигрыша в волейбол.

Молча подхожу к шкафчику, вынимаю полотенце, мыльницу, свежие плавки, шорты и футболку. На Кольку не смотрю — сердечные страдания каждый должен переживать сам.

В душевой — никого. Я скидываю одежду, встаю под прохладные струи, с наслаждением смываю с себя пот и пляжный песок. Хорошо-то как! Тело гудит от непривычной нагрузки, но это приятная усталость. Настоящая, живая, мужская.

Единственное, что тревожит — как бы не зашел Анастас, и я в тот момент не уронил бы мыло. Картинка в духе фильма «Голый пистолет» так живо появляется перед глазами, что я в спешке смываю пену, надеваю чистую одежду и, забрав свое барахлишко, спешу к выходу.

Анастас уже вернулся, и вернулся мрачнее тучи. Видно, не перепало ничего от Алисы. Швабрин молча собирает помывочные принадлежности и, шлепая темно-зелеными вьетнамками производства завода «Полимер» в городе Сланцы (отсюда и народное название этой обуви — сланцы), направляется в душ.

На меня Швабрин даже не взглянул. Может, успокоился парнишка, взял себя в руки, и мне не придется учить его уму-разуму, рискуя своей пионерской «карьерой».

Успокаиваюсь, беру расческу, начинаю причесываться, и тут ловлю на себе взгляд из глубины комнаты. Самвел Погосян, конечно же. Армянин отводит глаза и, насвистывая что-то под нос, начинает подбрасывать вверх мячик для пинг-понга. Эх, не к добру это, не к добру. Надо быть начеку, эти двое явно что-то замышляют.

Окончательно убеждаюсь в том, что надо мной нависла угроза, по поведению Жени Гурина, моего соседа снизу. Обыкновенно он разговорчив и доброжелателен, хотя мы с ним и близко не дружим. Сейчас Женя смотрит исподлобья, отворачивается, избегает моего взгляда. Видать, Анастас и Самвел с ним доходчиво побалакали. Ну-ну.

Колька Ларионов тоже не особо настроен общаться. Лежит на кровати, отгородившись «Тенью каравеллы» Крапивина.

— Коль, — зову я. — Ужинать идешь?

Он кладет книжку, слезает со своего яруса.

— Пошли.

Выходим из комнаты, идём по коридору. Чувствую, рыжий что-то хочет мне сказать, но ждет, когда я с ним заговорю. Я молчу, и Колька не выдерживает:

— Слушай, Денис, а зачем ты притворялся, что не умеешь играть в волейбол?

— В смысле? — удивляюсь я, и тут же понимаю, что он имеет в виду.

— Ты уже забыл, как в начале смены я тебя разбил в пух и прах? — подтверждает мою догадку приятель. — А тут вдруг такие финты выделываешь, что даже Владилена Львовича сделал.

Мы спускаемся по лестнице, и я лихорадочно соображаю, что бы такое соврать. Правду ведь не расскажешь — сорок лет жизни в другом веке, дворовый волейбол, просмотр тысяч матчей по телевизору… В результате ничего лучше старой, уже использованной ранее отмазки, мне придумать не удается.

— Понимаешь, Коль, — начинаю осторожно. — Я же утонул тогда. И после этого… ну, как будто что-то в голове щелкнуло. Я будто другим человеком стал.

Ларионов смотрит на меня с сомнением, но потом его лицо озаряется догадкой:

— А, я понял! Это как в книжках про индейцев — перед смертью человек видит всю свою жизнь, а если выживает, то становится мудрее!

— Видимо, так, — соглашаюсь с облегчением. — Давай считать, что я просто повзрослел. Не каждый же день тонешь.

Подумав немного, я добавляю, глядя на Кольку:

— Только ты, слышь, не вздумай… того…

Ларионов ржет и хлопает меня по плечу:

— Нее, чем тонуть, как ты, я лучше без волейбола обойдусь.