На сцене — мальчики-подростки в военной форме 40-х годов. Ребята разыгрывают сценку высадки десанта на «Малую землю». Немцев на сцене нет — наверное, не нашлось ребят, согласных надеть фашистскую форму.

По десантникам стреляют откуда-то из-за сцены — «ту-ту-ту». Один из мальчишек падает, тут же появляется девчонка в гимнастерке, перевязывает ему голову. Звучит патриотическая песня, зал взрывается аплодисментами.

Концерт идет своим чередом. Танцы, песни, стихи. Пионеры читают про «Малую землю» с таким надрывом, будто сами там были. Ветераны в первых рядах утирают слезы. У женщины с седыми волосами плечи вздрагивают. Александр Борисович сидит неподвижно, только желваки играют на скулах.

Я исподтишка наблюдаю за Синявиной. Та сидит, вцепившись в свой блокнот, и беззвучно шевелит губами — явно репетирует вопросы. Забавная. И в то же время трогательная в своей серьезности.

Наконец объявляют антракт.

— Давайте, ребята! — Анна Андреевна подталкивает нас в спины.

Честно сказать, у меня внутри что-то екает. Не так, как екало мое прежнее сердце, остановившееся в самый неподходящий момент, но все-таки. Синявина бледнеет как полотно. Да, настоящая, «полевая» журналистика — это не то, что строчить статейки, обложившись книгами в библиотеке.

Мы пробираемся сквозь толпу зрителей. В фойе накрыты столы с пирожками и компотом, играет духовой оркестр. Ветераны окружены людьми, но «лейтенант Рипли» ловко расчищает нам путь.

— Товарищ Емельянов, к вам юные корреспонденты из «Орленка»! — представляет она нас.

Александр Борисович поворачивается. Вблизи он выглядит еще более внушительно: широкие плечи, крупные руки, глубокие морщины у глаз. И взгляд — цепкий, оценивающий. Таким взглядом, наверное, он высматривал врага на передовой.

Смотрят на нас и другие ветераны, и зрители — нарядные мужчины и женщины, жители Новороссийска. Взрослые по-доброму улыбаются: детишки, а вот посмотри-ка, юные журналисты! Мне становится очень неуютно.

— Здравия желаю, юнкоры, — голос Александра Борисовича низкий, чуть хриплый. — Спрашивайте, что хотели.

Синявина замирает. Я чувствую, как она буквально каменеет рядом. Беру инициативу в свои руки:

— Александр Борисович, вы упомянули, что оборона длилась 225 дней. А как с бытом было? Вода, еда?

Ветеран смотрит на меня с интересом. Брови поднимаются:

— А ты, я вижу, парень конкретный. Не про геройство спрашиваешь, а про дело.

— Геройство без дела не бывает, — отвечаю я. — А в учебниках про быт редко пишут.

— Верно говоришь, — он вздыхает. — С водой туго было. Цемесскую бухту фашисты простреливали насквозь. За водой по ночам ходили, под пулями. Кто с фляжкой, кто с котелком. А еда… Со снабжением проблемы были катастрофические, нужно прямо говорить. Продовольствие, боеприпасы — все в дефиците. Когда заканчивались сухари, сухпаек и консервы, собирали дикий чеснок, им только и питались. У немцев, конечно, с этим иначе было: награбили в окрестных деревнях и яйца, и мясо. Но мы и на диком чесноке с ними совладали. За счет русского характера.

Собравшиеся вокруг люди жадно слушают, кивают. У некоторых на глазах — слезы. Я смотрю на Синявину — записывает ли? Молодец — строчит в блокноте.

Лицо Александра Борисовича грустное и строгое, он как будто снова перенеся в те страшные дни, дни обороны «Малой земли».

— Александр Борисович, — аккуратно спрашиваю я. — А такой вопрос: как вы спали? Ведь без сна никак.

— Да, без сна никак, — вздыхает ветеран. Его товарищи согласно кивают. — Спали урывками, по два-три часа. Кто в окопе, кто в блиндаже. Вши замучили — это я вам как на духу говорю. Правда жизни.

— А письма? — подает голос Синявина. — Вы письма домой писали?

Емельянов светлеет лицом:

— Писал, дочка, писал. Матери писал, в Саратовскую область. Она у меня одна была, отец еще до войны умер. Писал, что жив, здоров, что бьем врага. О плохом — успешных атаках фашистов, гибели друзей, голоде, тех же вшах, — не сообщал. Зачем, ей и так, был уверен, трудно. От нее писем не было, но я все равно писал. Только после войны, вернувшись домой, узнал, что мамы моей нет больше на свете. Фашист бомбу сбросил прямо на наш дом. Как в стихотворении Исаковского у меня получилось:

Враги сожгли родную хату,

Сгубили всю его семью.

Куда ж теперь идти солдату,

Кому нести печаль свою?

Он замолкает. В фойе шум, играет музыка, а здесь, в этом маленьком кружке, образовалась звенящая тишина.

— Александр Борисович, — решаюсь я на вопрос, который крутится на языке. — А что помогало держаться? Когда силы кончались, когда казалось, что всё?

Ветеран смотрит на меня долгим взглядом. Потом говорит тихо, но твердо:

— Злость, сынок. Злость на фашистов помогала. И друзья. Друзья, которые рядом. Лешка Сидоров, про которого я на митинге говорил… Когда он погиб, я за двоих воевать стал. За себя и за него. Понимаешь?

— Понимаю, — киваю я.

— А еще — вера, — добавляет женщина-ветеран, что сидит рядом с Емельяновым. На груди у нее мерцает орден. — Вера в победу. Мы знали, что победим. Иначе нельзя было. Иначе — смерть.

— Марья Петровна у нас снайпер была, — представляет ее Емельянов. — Сто семнадцать фашистов на счету.

Оля ахает. Я смотрю на Марью Петровну, эту невысокую, сухонькую женщину и представляю длинную череду гитлеровцев, ликвидированных ею.

— А вам страшно было? — вырывается у Синявиной.

Марья Петровна сцепляет пальцы на животе:

— Страшно, дочка. Еще как страшно. Я же ненамного старше тебя была. Но страх страхом, а дело делать надо. Я когда в прицел смотрела, я о чем думала. О том, что этот гад, если я его не сниму, продолжит землю мою топтать, продолжит убивать и насил… продолжит свои гнусные дела.

Мы еще долго разговариваем. Я спрашиваю про детали, про мелочи — как грели воду, как чистили оружие, как хоронили погибших, когда нельзя было нос показать из окопа. Оля записывает, и я вижу, как изменилось выражение ее лица — страх на грани паники исчез, появилась сосредоточенность настоящего репортера.

Когда объявляют конец антракта, мы едва успеваем поблагодарить ветеранов. Емельянов жмет мне руку — крепко, по-мужски:

— Хорошие вопросы задавал, парень. Приятно, что у нас растет такая молодежь!

— Спасибо вам, Александр Борисович, — говорю я искренне. — За всё спасибо.

В зале гаснет свет, начинается второе отделение, но я почти не смотрю на сцену. Перед глазами — лица ветеранов, их глаза, их руки, сжимавшие оружие. И мысль: в них, в этих лицах, глазах и руках, и есть правда о войне. Фильмы, книги, разговоры в интернете — они зачастую были правильные, но какие-то… картонные. А здесь — живая боль, живая память.

Концерт заканчивается овациями. Пионеры дарят ветеранам цветы, все фотографируются на память. Один из «орлят», прибывших с нами в Новороссийск — невысокий парнишка в очках по фамилии Гвоздев — оказывается фотокорреспондентом газеты «Салют, Орленок!».

Гвоздев снимает нас с Олей на новенький фотоаппарат «Вилия» рядом с Александром Борисовичем и Марьей Петровной. После того, как он заканчивает свою работу, говорит строго:

— Текст жду поскорее, так что ваньку не валяйте!

Еще раз тепло прощаемся с ветеранами и выходим на улицу. На часах 14.20, хотя кажется, что мы в Новороссийске так давно. Наш автобус припаркован неподалеку от Дома офицеров, пионеры толпятся рядом с ним.

К нам подходит Анна Андреевна.

— Ну что, юнкоры, материал собрали?

— Собрали, — отвечаю я.

Синявина кивает.

— Послезавтра репортаж должен быть готов, — сообщает вожатая. — В свежий номер «Салюта». Заодно с собой в Москву номера возьмете.

До отправления автобуса ровно час, и вожатые к неистовой радости пионеров объявляют свободное время в Новороссийске. Правила строгие: дальше чем на 500 метров от автобуса не отходить, ходить строго по двое, через сорок минут все должны вернуться к Дому офицеров.

Пионеры и вожатые по двое направляются в разные стороны. Кто-то решил сходить в парк, кто-то к фонтану. Но больше всего народа устремились к бочке с квасом и лотку с мороженым.

Синявина тоже тянет меня к мороженому, но я упираюсь:

— Погоди! Давай сначала в магазин заглянем.

— Ну хорошо, — она недовольно встряхивает гривой светлых волос, но все же идет рядом со мной к пешеходному переходу. Отсюда в конце улицы виднеется магазин «Продукты».

Мы входим в магазин, и я сразу понимаю, что далеко не все в СССР было так радужно, как мне представилось в «Орленке». Здесь очередь. Не меньше пятнадцати человек перед прилавком. Покупателей обслуживает полная продавщица в белом халате и чепце.

— Фуух, — выдыхает Синявина. — Почти никого. Должны успеть.

Помещение магазина достаточно просторное, освещено простыми светильниками. Пол покрыт голубоватой, слегка потемневшей плиткой. Под окном — кадушка с фикусом.

Становлюсь в очередь, Оля держится рядом со мной за компанию. Из-за спин покупателей стараюсь рассмотреть ассортимент.

С первого взгляда дефицита я не замечаю, но, присмотревшись, понимаю — все не так кучеряво в Новороссийске. Значительное место на деревянных полках за спиной продавщицы занимают трехлитровые банки с компотами — яблочный, грушевый, сливовый. Кроме того, целая полка отведена под пирамидки из консервов «Сельдь иваси», причем одного вида. Судя по пыли на крышках, эти банки стоят в магазине довольно давно.

Зато прилавки с хлебом и выпечкой радуют и зрение, и нюх: свежевыпеченный хлеб, золотистые батоны, крендельки, баранки, пирожные. В этом плане придраться не к чему — все идеально.

Ассортимент «молочки» меня не впечатляет: в стороне от прилавка — молоко в бидоне, в витрине — творог на развес, а вон и знаменитые треугольные пакетики «Молоко».

Но вот с чем особенно печально выглядит ситуация в этом отдельно взятом магазине в Новороссийске, так это — с мясом и рыбой. И, если в плане рыбы в витрине есть сельдь — по виду хорошая, жирная, — и сушеная вобла (судя по животам, икряная), то мяса нет вовсе. Как и колбасы.

Зато, — что меня совершенно поражает — на одной из полок я вижу… «Пепси-колу»! Целый ряд бутылок с черной как смоль жидкостью и с красно-синими, знакомыми мне с детства, этикетками. Стоимость кусачая — 45 копеек за бутылочку!

— Ты смотри, — шепчу Синявиной. — «Пепси»!

— А ты не знал? — удивляется она. — Во всех газетах писали. Леонид Ильич в этом году открыл завод в Новороссийске. Я уже пробовала. Вкуснотища!

Рядом с «Пепси» — советские лимонады. «Тархун», «Дюшес» и «Буратино» мне известны, но вот «Сироп», «Роса Розы», «Экстра Ситро» вижу впервые. Прямо глаза разбегаются. Все, все попробую! Но со временем.

Очередь двигается довольно быстро. Покупают люди в основном хлеб, молоко, творог и селедку. «Пепси» новороссийцы не берут вовсе — видимо, как говорил мой дедушка, наутешались.

Женщина в платочке с изображением сирени спрашивает, когда будет мясо.

— На неделе должны привезти, — сообщает продавщица.

— На рынке можно купить, — подсказывают из очереди за нашими с Олей спинами.

«Сиреневый» платочек нервно поводит плечами — совет явно не к месту. Купив кило творога и два батона, женщина отчаливает. А вот и наша очередь!

— Мне, пожалуйста, лимонад «Роса Розы» за 22 копейки и песочное пирожное за девять, — говорю я.

Продавщица достает с полок товар, ставит на прилавок передо мной.

— 31 копейка с тебя.

Высыпаю на тарелочку три монетки — 20 копеек, 10 копеек и 2 копейки. Получаю в качестве сдачи копейку, забираю лимонад и пирожное и, сделав шаг в сторону, жду Синявину.

— «Пепси», пожалуйста, — говорит Оля прям как жительница покинутого мною 21 века.

— Сорок пять копеек.

Моя спутница отсчитывает монеты. Я было шагаю к дверям, но Синявина меня останавливает:

— Ты в своем уме, Матвеев? А бутылки?

— Что бутылки? — недоуменно спрашиваю я.

— Если лимонад выпьем прямо здесь, тару можно сдать по 12 копеек за бутылку.

Вот оно что! 12 копеек — неплохой кэшбэк! Больше половины стоимости моей «Росы Розы».

Мы отходим в сторонку, где находится высокий стол-стойка. Стульев нет. Зато есть открывалка: привязана на капроновую веревку. Опираемся на стойку, как посетители пивного бара.

Открываю «Розу». Газ с шипением устремляется из бутылки, насыщая воздух приятным фруктовым запахом. И правда ведь розой пахнет. Передаю открывалку Синявиной, та ловким движением открывает «Пепси» и тут же принимается пить.

Я пробую «Розу». Лимонад тепловат, но это не уменьшает его насыщенный, необычайно приятный вкус. Даже не знаю с чем сравнить — нечто среднее между жвачкой «Левис» и шиповниковым взваром.

Беру в руки пирожное. Честно скажу, я захотел купить его сразу, как только увидел. Настоящее советское песочное пирожное я ел в далеком детстве, и затем на протяжении многих лет пытался купить в Москве и в других городах и весях нашей необъятной родины. И не смог! Почему-то перестали делать подобное пирожное, хотя идея самая простая и убийственно-вкусная — корж из песочного теста, повидло, еще один корж, кисло-сладкая глазурь.

Откусив свое лакомство, я даже зажмурился от удовольствия: пирожное было именно таким, как я запомнил. Даже еще лучше. Идеальный баланс сладости и кислоты, дополненный ярким фруктовым вкусом.

— Хочешь?

Синявина протягивает мне «Пепси». Я еще не привык, что среди пионеров все по-простому, и принято делиться едой, но с удовольствием подыгрываю.

— Держи! — протягиваю Оле остатки «Розы» и пирожного. Сам же беру «Пепси».

Делаю глоток. Гм. Пепси как пепси. Тот же вкус, только, кажется, чуть менее сладкий.

«Да, вот где она, стабильность, — думаю я. — в „Пепси“!».

Мы допиваем лимонад. Синявина берет бутылки и направляется к продавщице. Та сразу понимает что к чему и, закончив обслуживать очередного покупателя, забирает у Оли тару. Звенят по тарелочке монеты.

— Держи!

Синявина передает мне двенадцать копеек, и мы следуем к выходу из новороссийского продмага.

Первое знакомство с советской торговлей (покупка пирожков в Лермонтово, думаю, не в счет), получается довольно информативным для меня: ассортимент товаров в Новороссийске оказался довольно скромным, но все купленные продукты отменного качества. Надеюсь, в Москве с выбором продуктов и других «товаров народного потребления» будет значительно лучше.

Выходим из магазина. Оля смотрит на часы.

— Ого, еще пятнадцать минут. Быстро мы управились.

«Ничего себе, быстро, — думаю я. — сорок пять минут в магазе проторчали».

— Пойдем прогуляемся немного? — предлагает Синявина.

— Ну, пошли, — пожимаю плечами.

Мы поворачиваем за магазин, проходим по зеленой улочке, затем сворачиваем в такой же зеленый переулок.

Проходим переулок, и вдруг оказываемся между двумя рядами гаражей. Металлические ворота окрашены в темно-коричневый цвет, на каждых — порядковый номер, нанесенный белой краской. Все гаражи закрыты, кроме одного, под номером 9.

В девятом, расположенном в каких-то семи-восьми метрах от нас, ворота настежь распахнуты. Два пацана выкатили наружу красный мопед «Верховина-3» и возятся в движке.

Одному парнишке лет тринадцать, второму — не меньше шестнадцати. И вот старший с виду мне ну совсем не нравится. Майка-тельняшка обнажает худые, но мускулистые руки. Клетчатый кепарик лихо надвинут на затылок. Эдакий «Промокашка» из «Место встречи изменить нельзя».

— Кажется, мы не туда завернули, Оля, — негромко говорю я. — Пойдем обратно.

Но уйти мы не успеваем. «Промокашка» поднимает голову и, скалясь так, что виден золотой зуб, восклицает глумливо:

— Ты смотри, какие люди! Пионеры! Будь готов! Всегда готов!