С утра я успел только умыться, побриться и, не заходя на кухню, выбраться из квартиры. После вчерашнего ночного семейного концерта это было самым разумным решением. Ни Лиза, ни Пана, ни тем более их вечерняя союзница Зуева не нуждались в моих утренних объяснениях. А я, в свою очередь, совершенно не нуждался в разборе своего морального облика. И, тем более, натощак.

По дороге я завёз Алле в ПАТП её архивные сокровища. Она уже сидела в диспетчерской. Бодрая, собранная и, как мне показалось, довольная жизнью. Совершенно не похожая на женщину, с участием которой я всего несколько часов назад добросовестно исполнял свой мужской и, если смотреть шире, межведомственный долг.

– Привёз? – с улыбкой спросила она, едва я поставил две стопки бумажного хлама на пол у её стола.

– Как обещал. Сейчас еще выемку путёвки за семнадцатое июня оформлю и порядок! – я тоже улыбнулся в ответ.

– Да бог с ней, с этой путёвкой! – отмахнулась легкомысленная диспетчерская барышня, – Кому это нужно? Главное, что я эти кучи у всех на глазах назад верну! – она с тоской окинула взглядом доставленную мной рухлядь.

– Прокурору это нужно. И суду, если Шабашов упрётся, что его в этот день на автовокзале не было. И, если с другой доказухой сложности будут. Кстати, у тебя копирка свежая найдётся?

Я вытащил из папки уже отобранные архивные бумажки и сел за стол, чтобы по-быстрому слепить протокол выемки. Как положено, в двух экземплярах.

– Для того и оформить всё надо надлежащим образом! Так что, душа моя Алла, ты позови-ка сюда кого-нибудь на пару минут? Двоих.

Роль понятых с превеликим удовольствием исполнили две дамы из соседней бухгалтерии. С профессионально толстыми жопами и любопытными глазами.

Когда я вошёл к Колычеву, у него в кабинете уже был Игумнов. Стоял у стола с тонкой пачкой исписанных листочков в руках. И с тем выражением лица, которое появляется у людей, когда реальность с утра оказалась неприятнее, чем предполагалось. Сам Колычев сидел за столом, не то, чтобы злой, но хмурый. Как человек, которого с раннего утра вынудили заниматься не той дрянью, с которой он уже смирился.

– А, вот и второй наш ударник коммунистического труда! – не слишком приветливо кивнул он мне. – Садись, Корнеев! У нас тут новости. Нехорошие.

Я сел у стеночки и посмотрел на Игумнова. Тот ответил мне коротким, не предвещающим ничего хорошего взглядом.

– Час назад позвонил Тютюнник, – вместо Антона взялся за пояснения Колычев. – После того, как утром просмотрел сводку по району за прошедшие сутки. Вчерашним вечером ваша дежурная часть заштамповала телефонограмму из больницы. Сообщение о попытке суицида. Мать Шабашова. Таисья Ивановна Шабашова. Там у вас за дежурные сутки и материал уже собрали. И даже постановление об отказе к пересменке уже вынесли! Так-то всё правильно, но Тютюнник счел необходимым мне позвонить и уведомить. Всё-таки мать нашего основного подозреваемого, как-никак!

Я ничего не сказал. Просто слушал.

– Тебя-то не было по неясной причине, вот я и отправил Игумнова к вам в райотдел. Чтобы он с проверочным материалом ознакомился, а потом доложил, – продолжил Колычев. – Потом только до меня дошло, что он первую неделю работает и ни хрена там ничего не поймёт! Он недавно назад вернулся. Ну, что, Антон, давай, докладывай, чего ты в своём Октябрьском выяснил? – оборотился следак к Игумнову.

– Я там из объяснений и из самого постановления об отказе кое-что выписал! – совсем неожиданно, то есть, не по сроку службы оказавшийся разумным Игумнов, раскрыл свою папку. – Там действительно, никакого криминала не выявлено. Сама она в петлю залезла.

Он поднял глаза на нас с Колычевым и, не увидев ничего препятствующего, уже более уверенно продолжил докладывать.

– Короче, вчера около одиннадцати вечера, – начал он, заглядывая в бумажки. – По месту жительства, в бараке. Соседка, которая живёт напротив шабашовской конуры, обратила внимание, что дверь в комнату Шабашовой приоткрыта. Из любопытства заглянула, а там Таисья Ивановна уже в петле хрипит и ногами дёргает! Ну и, само собой, соседка подняла крик. Мужики, они там неподалёку в коридоре курили, в комнату заскочили, бабку подхватили, а верёвку срезали. Вызвали «скорую». В общем, жива оказалась гражданка Шабашова, вовремя её заметили. Увезли в третью городскую. Участковый в адрес уже выезжал и соседей отработал, объяснения взял. Говорят, с вечера в бараке из-за неё уже шепотня пошла. Соседки по углам начали болтать, что, мол, мать изувера, что теперь с ней рядом жить страшно. Что за детьми теперь следить в четыре глаза надо. Но доведения до самоубийства там всё равно не докажешь и не натянешь. Так Тютюнник сказал. Поэтому отказной материал!

Я выслушал и только тогда спросил:

– Состояние гражданки Шабашовой?

– Вроде бы нормально всё. Относительно, конечно. Живая и в сознании. Само собой, след от петли на шее, высокое давление, плюс нервный срыв. Пока что её в стационаре оставили. Со слов выезжавшего в больницу участкового, дня два её там точно продержат. На всякий случай…

Колычев нервно постучал пальцами по столу.

– Вот так, товарищи опера! – беспомощно развёл он руки в стороны. – Оно, как бы и повезло старухе, что соседи любопытными оказались, и в комнату её вовремя заглянули, но… В этот раз, слава богу, вытащили, но легче-то ей уже не будет. А, главное, совсем не факт, что в следующий раз углядят!

– Да не такая уж она и старуха! – снова заглянул в свои выписки Антон, – Ей еще и пятидесяти шести нет! Хотя согласен, по её виду этого не скажешь…

– Нет, дорогие товарищи, нам с вами самоубийство этой, как ты говоришь, еще нестарой бабки ни к чему! – вопросительно посмотрел я на старшего следователя. – Владимир Васильевич, если я вам не шибко здесь и прямо сейчас нужен, может, вы отпустите меня часа на два-три, а?

– Куда это ты собрался? – свою утреннюю суровость советник юстиции, видимо, решил излить на меня. – Ты и без того на час позже заявился!

– Так я не где-то там без дела праздно шатался! – изобразил я на лице обиду, – Я, между прочим, по пути сюда в автотранспортное предприятие заехал! И в порядке личной инициативы вашу следственную работу там выполнил! – протянул я товарищу Колычеву первую копию протокола и изъятый в ПАТП документ. – Похоже, что основания для подозрений Шабашова в аналогичных убийствах семьдесят пятого года всё же есть!

Колычев взял у меня протокол, быстро пробежал его глазами и молча придвинул к себе путёвку. Потом так же быстро просмотрел и её. На лице у него ничего не изменилось, но взгляд стал собраннее. Значит, бумажка легла к месту.

– Ладно, – сказал он, возвращая мне экземпляр протокола. – Это уже не пальцем в небо. Если начнёт потом вертеться насчёт маршрута и времени, это пригодится. Только не воображай себе лишнего, Корнеев. Одна путёвка ещё не икона с чудесами.

– Я и не воображаю, Владимир Васильевич. Я радуюсь малому. Это есть самая полезная привычка советского опера.

– Для советского опера гораздо полезнее другая привычка, – сухо заметил Колычев. – Не опаздывать на час в прокуратуру. Но сейчас не об этом.

Он откинулся на спинку стула, посмотрел сначала на меня, потом на Игумнова и побарабанил пальцами по столу.

– Значит так. С бабкой вопрос решать надо. Если она там во второй раз полезет в петлю, мне это здесь совсем ни к чему. И вам, кстати, тоже.

– Потому и прошу два-три часа, – сказал я. – Есть у меня возможность её оттуда вытащить.

– Куда вытащить? – сразу спросил Колычев.

– В общежитие. В нормальную комнату. И, если получится, к какой-нибудь не шибко пыльной работе пристроить. Чтобы не лежала одна и не смотрела целыми днями в потолок. В поисках крюка.

Игумнов посмотрел на меня внимательнее, но опять промолчал. Умнеет историк КПСС. Соображает, что не всякий вопрос надо задавать сразу, как только он возник в голове.

Колычев тоже не стал лезть глубже, чем ему было нужно.

– Возможность – это пока не результат, – отрезал он. – Но ход мысли, Корнеев, у тебя правильный. Давай так. Игумнов остаётся здесь. Ты едешь, договариваешься. Потом сразу в больницу. Сам с ней разговариваешь, без художественной самодеятельности и обещаний рая земного. Затем назад сюда. Поедем в СИЗО. Попробуем качнуть Шабашова этой невесёлой новостью. Понял?

– Понял.

– Тогда не теряй время! Иди.

Я пошёл. Объяснять Игумнову, куда именно еду и через кого собираюсь решать вопрос, мне не хотелось. Он и без того за последнее время увидел больше, чем может поместиться в голову зелёному оперу в первую неделю службы. Лишние знания в милиции вредны, ибо от них многие раздумья иногда случаются. Особенно у молодых сотрудников.

До заводоуправления ПО им. Орджоникидзе добрался я быстро. Повезло ещё и в том, что нужная мне женщина оказалась на месте. И в том состоянии духа, когда, судя по её бодрому виду, гормональные вихри подступающего климакса еще не овеяли её разума. Увидев меня, она только подняла глаза от бумаг и сразу поняла по моей физиономии, что приехал я не выпить чаю. И не от скуки.

– Здравствуй, Серёжа! – коротко поприветствовала меня Боровикова. – Что опять у тебя стряслось? Опять проблемы с улучшением жилищных условий? Снова кому-то квартира понадобилась? – улыбнулась она, не скрывая иронии.

– Нет, Людмила Васильевна, на этот раз не квартира! – успокоил я начальницу управления соцкультбыта ПО «Моторостроитель», – На этот раз всего-то комната нужна в вашей общаге, – беспечно уронил я свою просьбу, словно о сущей безделице. – Для одной пожилой женщины. Очень несчастной. Она пока в больнице лежит и домой ей возвращаться нежелательно.

– Очень несчастная? Возраст какой? Сильно она пожилая?

– Пятьдесят шесть, насколько я знаю.

– Пьёт?

– Не знаю, но вроде бы, нет. Но сейчас не в том суть. С сыном у неё большие проблемы случились, она и решила помереть раньше отведённого ей срока. Пыталась повеситься.

– Вон оно, как… Скандальная она, эта женщина? – деловито спросила социальщица.

– Нет. Вот это, точно, нет! Её бы еще трудоустроить… – просительно заглянул я в глаза Боровиковой, – Озаботить чем-то, чтобы разных нехороших мыслей в голове поменьше было, а?

– А работать-то она может? – ответив мне быстрым взглядом, вздохнула милицейская благодетельница.

– Если что-нибудь не очень тяжёлое, то, думаю, сможет! – неуверенно мотнул я головой.

Она помолчала, прикидывая что-то в уме. Потом кивнула.

– Хорошо, Серёжа, комнату найдём. В семейном корпусе. С работой тоже что-нибудь придумаем. Вахту ей не доверю, но кастеляншей или уборка, это можно. Но привезёшь её сам! С паспортом. Прописка у неё, я надеюсь, есть?

Дождавшись от меня утвердительного ответа, Людмила Васильевна посуровела лицом.

– И смотри, Серёжа, чтобы она у меня здесь снова в петлю не полезла! Мне этого счастья здесь не надо! И объяснять тебе тоже не нужно, сам знаешь, с каким трудом я на свою должность вернулась!

– Не полезет! – с максимальной убеждённостью заверил я Боровикову. – Два раза вешаться, это для приличной женщины никак недопустимо!

Она посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который слишком уверенно обещает то, чего в реальной жизни никто обещать не вправе. Кроме Господа бога или какого-нибудь трижды судимого мошенника…

– Ладно, поможем мы твоей несчастной женщине! – только и сказала она. – Привезёшь, поселим.

– Спасибо! – абсолютно искренне выразил я свою признательность.

– Благодарить потом будешь, – улыбнулась добрая ко мне тётка.

На этом мы распрощались. Без долгих заверений в совершенной почтительности с моей стороны и без игры в участливую благодетельницу с её. Вопрос решился – и, слава богу!

От «Моторостроителя» я сразу поехал в третью городскую. В приёмном отделении меня встретили с тем обычным больничным выражением лиц, которое у медиков появляется при виде милиции – особой радости нет, но и косые взгляды тоже отсутствуют. Дежурная медсестра выслушала меня, уточнила фамилию и только после этого объяснила, куда идти.

– Постарайтесь недолго! – предупредила она. – Ей сейчас лучше не нервничать!

Пришлось пообещать, что уложусь в пять минут.

Шабашова лежала сразу у входной двери в палату. Маленькая, серая и уже как будто заранее готовая к самому невесёлому исходу. Лицо осунулось, глаза провалились. Увидев меня, она не удивилась. Только посмотрела устало и как-то безразлично.

– Опять вы, – сказала она. – Что ж вы всё ходите и ходите… Один за другим…

– Опять я, – согласился я, подтаскивая стул к койке. – Как здоровье, Таисья Ивановна?

– А вам-то, что за дело от моего здоровья? – спросила она с тихим равнодушием. – Какой теперь прок от того здоровья, есть оно или нет?! А касательно этого, – бабка потрогала перевязанную шею, – Так меня уже ваш милиционер допрашивал, я ему всё подписала.

– Подписала и хорошо! – бодро согласился я, – А дело это теперь уже самое моё прямое! Потому как поручили мне вас, Таисья Ивановна, из барака переселить! Пока временно. А там видно будет…

Вот тут бабка Шабашова посмотрела на меня уже без прежней своей безразличной отрешенности. Не мимо, не сквозь, а прямо в лицо.

– Это как же? – поперхнувшись, удивилась она.

– А так. Нашёл я тебе комнату в общежитии. В благоустроенном и со всеми удобствами, чтобы на улицу или в конец коридора не бегать! И в другом месте, чтобы подальше от твоего барака. А еще работу там тебе пообещали дать. Опять же, чтобы глупые мысли в голову не лезли!

Бабка, или, может, не совсем она бабка, надолго умолкла. Потом еле слышно спросила:

– А ты мне часом не врёшь, Сергей Егорыч? Взаправду сейчас всё это говоришь?

– А зачем мне тебе врать? – легкомысленно хмыкнув, пожал я плечами, – У меня на тебя, Таисья Ивановна, серьёзные планы наметились! Если ты, конечно, согласишься мне помочь в одном очень важном для меня деле…

– Не знаю, – честно ответила она. – Я теперь уже ничего не знаю. Да и чем же я тебе, сынок, могу помочь? Или ты хочешь, чтобы я на сына своего чего наговорила? – еще больше посерела лицом Таисья.

– Ничего мне про Виктора не надо говорить! – отрицательно покачал я головой, – Всё, что мне надо, я и так уже знаю! Ты слушай меня внимательно, Таисья Ивановна! Из больницы тебя только через два дня выпишут, тогда я за тобой и заеду. И в общежитие отвезу. Комната своя у тебя там будет. Работа будет. И, самое главное, что никто там тебя не знает. Значит, и пальцами тыкать не станут.

Бабка Шабашова закрыла глаза. Я уж решил, что не достучался. Потом она вдруг мелко зашмыгала носом и заплакала. Не громко, не по-бабьи в голос, а тихо и как-то уж совсем по-старушечьи.

– Я не могу назад домой, – прошептала она. – Они уже всё знают. Я вчера по их лицам поняла. Совсем нельзя мне туда.

– Потому и не поедешь, – сказал я. – Но учти сразу, второй раз в петлю не лезть! Один раз тебя уже вытащили. Второй могут не успеть. Да и подведёшь ты меня крепко, если снова чудить начнёшь! Знай, Таисья Ивановна, я за тебя поручился!

Она кивнула не открывая глаз и не вытирая текущих слёз.

– Работа, говоришь, будет? – спросила после долгой паузы.

– Будет. Не шибко начальственная, думаю, но будет. Может, простыни с наволочками жильцам выдавать. Или убираться.

– Тогда, может… – она осеклась и, помолчав, договорила. – Тогда, может, и поживу ещё…

– Вот и хорошо. Значит, лежи, поправляйся и держись до выписки! – удовлетворённо прихлопнул я себя по коленям и поднялся со стула.

Я ещё уточнил у неё про паспорт, про ключ и про где, и что лежит. Выходило, что самое нужное можно будет забрать и без бабкиного присутствия. В прокуратуру я вернулся уже ближе к вечеру. Колычев был у себя. Игумнов тоже присутствовал. Оба выглядели так, будто день у них не задался ещё до обеда, а после обеда только укрепился в этом своём состоянии.

– Ну, что, удачно съездил? – подняв голову от бумаг, спросил Колычев, как только я вошёл.

– Комната будет и работа будет. Бабка вроде бы довольна и пообещала, что вешаться она больше не станет. Во всяком случае, в ближайшее время.

Колычев посмотрел на меня, но до подробностей допытываться не стал. Оно и правильно. Не его масштаба эти вопросы.

– Хорошо. Слушай, я тут вот что подумал… У тебя, как я понимаю, с этим Шабашовым неплохой контакт установился. Так? – прокурорский упёрся в меня пытливым взглядом.

– Так… Наверное… – ничего пока еще не понимая, ответил я.

– Вот и я про что! – оживился старший следователь, – Понимаешь, я его, этого урода спугнуть не хочу! Есть у меня такое предчувствие, что со мной он может не заговорить! Замкнётся гад, и тогда уже наплачемся мы с ним! А сверху начальство, мать твою… Ты же, Корнеев, сам дополнительно мне удружил! – Колычев ткнул пальцем в какую-то бумажку на столе, – Я же обязан буду доложить по давние эпизоды! Ты представляешь, какой там вой поднимется?! – сделав страшные глаза, младший советник юстиции задрал руку вверх и ткнул указательным пальцем в потолок.

А я всё еще никак не мог понять, куда клонит наш временный командир.

– Ты вот, что, Корнеев, ты в СИЗО пока поезжай один! – заговорщицки понизил голос товарищ Колычев, – Тебя этот паскудник воспринимает, можно сказать, спокойно. Вот ты и выведи его на доверительный разговор! Как ты это умеешь… Пусть он тебе явку напишет! – неожиданно выпалил под конец своей речи младший советник. – А я завтра сразу после утренней баланды его и допрошу! С этой бумажкой в руках! Тогда он уже не спрыгнет!

Я вытаращил на старшего следователя свои честные, но до крайности удивлённые оперские глаза. Какая еще на хер явка?! Какая явка, если мы этого упыря вязали силой и с элементами аристократического мордобоя?!

– Ты, Корнеев, на меня буркалы свои не выпучивай! – обиженно нахмурился товарищ Колычев, правильно оценив мой взгляд, – Ты делай, что хочешь, но, чтобы он по всем трём эпизодам собственноручно признался! Прямо сейчас езжай в СИЗО, а я тебя здесь буду ждать! До упора. Не знаю я, почему и каким образом, но чувствую, что у тебя получится! А по-другому он замкнётся и в отказ пойдёт! Меня, Корнеев, моя интуиция редко, когда подводит!

На вахте изолятора меня не мурыжили долго. В помещение для допросов Шабашова ввели заметно просевшего духом. Лицо у него казалось неживым, взгляд был тусклый. Тюрьма, она на то и тюрьма. Тем более, что всем здешним постояльцам доподлинно известно, что тюрьма эта является исполнительской. В том смысле, что в одном из здешних дальних коридоров Особого корпуса, отдельным пациентам время от времени мажут лоб зелёным бриллиантином.

Думаю, что и Вите данная пикантная особенность его нынешнего приюта тоже известна. Особенно, с учетом его не самых радужных перспектив по этому поводу. В любом случае, выглядел Шабашов плохо. Сел он напротив, понуро опустив глаза.

– Твоя мать вчера вечером пыталась повеситься, – сказал я ему ровным голосом, как о чем-то обыденном. – Соседи случайно заметили и вытащили её из петли. Сейчас в больнице лежит.

Шабашов сперва даже не шевельнулся. Потом поднял голову.

– Врёшь…

– Нет, Витя, не вру… – покачал я головой. – Два дня её на больничке подержат, а потом выпишут! Как думаешь, сколько она еще продержится, пока снова в петлю не залезет? Ты же, Витя, своих соседей лучше меня знаешь! Сожрут они её! И мать свою ты тоже знаешь! А еще, Витя, ты хорошо знаешь, почему она в петлю полезла!

Я видел, как в Шабашова входит сказанное мною. Медленно, но входит. Он смотрел на меня с такой жгучей ненавистью, будто это я вчера выбил табуретку из-под ног его матери.

– Это из-за тебя она в петлю полезла, Витя! – повторил я тихо и безо всякого выражения.

Он молчал. И продолжал смотреть мне в глаза.

– Весь ваш барак уже шепчется и ядом исходит! – продолжил я. – За детьми, говорят, теперь в четыре глаза смотреть надо. Мать изувера, мол. Вот она и не выдержала. А ты тут сидишь и молчишь, Витя… Страдальца из себя строишь. А твоя родная мать, Витя…

– Замолчи… – просипел он.

– Экспертизы всё равно все эти три убийства воедино свяжут, Витя! И на тебе они повиснут! – медленно и всё так же негромко сверлил я мозг Шабашова, – Ты же сиженный, Витя, и понимание имеешь, что соскочить тебе с этой сковородки уже не удастся!

– Чего тебе от меня надо, мент? – прерывисто перхая, в два приёма прохрипел он. – Ты же чего-то от меня хочешь?

– Я, Витя, договориться с тобой хочу! – откинулся я спиной и затылком на колючую «шубу» стены. – Ты мне во всех трёх эпизодах расклад даёшь, а я твою мать из барака в другое место вывезу и спрячу! Пусть хоть остаток жизни поживёт спокойно. Она же не ты, Витя, ей-то до срока помирать вроде бы не за что?!

Шабашов наряжено и очень тяжело молчал. Глаза его, ничего не видя перед собой, метались, как бешеные мухи. По малиново-красному лицу текли крупные капли пота. Дышал он так, будто на каждом плече его было по мешку с мокрым песком.

– Открою тебе секрет, Витя, – не давая времени на долгие раздумья, продолжил я, – Ты еще года два, но по-любому проживёшь! Сначала следствие и долгие психиатрические экспертизы на несколько месяцев растянутся. Потом суд. А там, Витя, ты будешь до усёру кассачки писать. И во все судебные и советские инстанции их слать станешь. И слёзные прошения насчет помиловки. И ото всюду тебе будут терпеливо и долго отвечать. Строго по закону. Так что не бзди, Витя, года два ты еще проживёшь! Конец, он всё равно будет один, но мать! Твоя мать, Витя…

Шабашов молчал. Стиснув челюсти, он глухо мычал, как от невыносимой зубной боли. Глаза его невидяще буравили противоположную стену.

– Ну, что, Витя? – вкрадчиво произнёс я, – Пожалеешь мамку? Или хрен на неё? Пусть она опять в петлю лезет? А ведь в следующий раз, Витя, она прежней промашки не допустит и дверь запрёт! И тогда ей уже никто не помешает! Ну что, сука, будешь признанку писать?

– Твари! – взвыл Шабашов, выбираясь из ступора, – Как же я вас всех ненавижу! – затрясся он в бессильных рыданиях.

Достав из папки два листа бумаги, я положил их на стол, а сверху бросил авторучку. Всё, спёкся Витя. Теперь он уже никуда не денется. Прав был товарищ Колычев. Н-да…