Прав был товарищ Колычев. Н-да…

Минуты две Шабашов ещё сидел, сгорбившись над столом, и дышал так, будто его не разговором, а мешками с углём придавило. Потом всё же взял ручку и уткнулся в бумагу. Писал он, как и жил, мерзко. Не по почерку даже – почерк у него был обычный, с деревенской старательностью и лагерной кривизной, – а по самой внутренней манере. Где надо было сказать прямо, он мялся. Где следовало подробно, норовил отделаться полунамёком. Где можно было обойтись одной фразой, вдруг начинал вертеться вокруг пустяка, словно надеялся за лишними словами спрятать главное.

Я дал ему исписать первый лист почти до конца, потом забрал и пробежал глазами.

– Это что у тебя, Витя? – спросил я без выраженной злости, но и без ласки. – Ты кому всё это написал? Редактору газеты «Пионерская правда»? Здесь у тебя про первого пацана полстраницы соплей, а про второго и вовсе три с половиной фразы. Ты чего, думаешь, я сам потом всю твою гадость за тебя домысливать буду?

Упырь поднял на меня тяжёлый, уже совсем не волчий, а какой-то полудохлый взгляд.

– Я… не всё помню… – тяжело выдохнул он.

– Брось, Витя! – оборвал его я. – Только что ты всё помнил! И июнь помнил, и август, и где именно это было, ты тоже помнил. Значит, память твоя на месте. Просто ты, сука, всё ещё экономишь на откровенности. Не выйдет, Витя! Пиши заново. Не для себя. Для меня. А я потом из этого уже следственным людям понятную вещь сделаю.

Он проглотил всë это молча. Только острый кадык у него несколько раз дёрнулся.

– Дальше, – я ткнул пальцем в бумагу. – Вот тут про больницу надо подробнее. Откуда вышел. Куда потом пошёл. Зачем там вообще оказался. А здесь укажи детальнее про лесной массив за туалетом. Не просто «подошёл», а как подошёл. Не «схватил», а как схватил. За какую часть тела! Ты же не первый год живёшь, Витя, ты же у нас мужчина сиженный! И потому прекрасно знаешь, что в таких делах детали гораздо важнее общих слов.

Шабашов опять понуро кивнул и начал излагать со второго листа. Я сел напротив, откинулся на игольчатую «шубу» стены и стал ждать. Камера для допросов была маленькая, замызганно-казённая и до отвращения унылая. Стол, табурет и стул, намертво вбетонированные в пол. Стена, окрашенная той самой скучно-серой масляной краской. Которая одинаково годится как для тюрем, так и для больниц соцреализма. И для всех прочих богоугодных заведений, где советский человек должен быстро понять, что ничего хорошего для него там не приготовлено. В этой комнате не хватало только мух. Видимо, в неволе им было некомфортно. А потому за всех летающих насекомых здесь отдувались я и злодей Шабашов. Упырь Витя потел, дёргался, то и дело облизывал губы. И писал, писал, писал.

Второй лист у него получился уже лучше. Теперь он, преодолев свою внутреннюю осторожность, начал наконец-то собирать свои буквы в кучу связно и по существу. Августовского мальчишку он расписал вязко, мерзко, но довольно внятно. Как заметил. Как заговорил. Чем заманил. Куда повёл. Откуда и как потом уходил. Я заставил его ещё отдельно вписать время, одежду и то, как именно он потом добирался назад. В первом случае он отправился в родное авто-транспортное предприятие, а во второй раз сразу поехал домой. Общественным транспортом. Я заставлял Шабашова вспоминать все незначительные, как ему казалось, мелочи. Потому, что когда человека уже прорвало, надо брать из его памяти всё. Потом он опять соберётся, слипнется в единый осклизлый ком, как магазинные пельмени. И начнёт осторожничать. А сейчас – нет. Сейчас он еще какое-то время будет истекать откровенностью.

С нынешним малолетним Бауновым у Виктора всё пошло ещё легче. Этот эпизод был свежий, не засыпанный пылью времени. Тут он вообще разошелся и разогнался настолько, что я сам его оборвал.

– Всё, Витя! – остановил я Шабашова. – Не надо мне здесь столько лишней живописи. Достаточно! Главное ты уже указал.

Он уронил ручку и закрыл глаза.

– Дай воды! – пробормотал он сипло.

Я постучал в дверь. Продольный, открыв дверь на длину ограничительной цепи и не переступая порога камеры, вопросительно уставился на меня.

– Воды, пожалуйста, принеси! – попросил я его.

Тот молча кивнул. И через две-три минуты принёс воду в покоцанной алюминиевой кружке. Шабашов выпил её жадно, ухватив кругаль двумя руками. Как больной во время лихорадки. Я в это время ещё раз перечитал всё, что он нацарапал. Да, разумеется, это была никакая не «явка с повинной». О которой в своём утреннем прокурорском вдохновении с какого-то перепоя вдруг возмечтал Колычев. Какая ещё, к чёрту, явка, если мы этого урода впятером крутили с его беспокойными руками, ногами и отвёрткой? Никакая это не явка, но и собственноручно изложенная признанка по трём эпизодам, это тоже не комар начихал! Для дальнейшей работы следака, это уже совсем неплохое подспорье. Да, в этих бумажках нет процессуальной стерильности, зато для самого жулика это очень серьёзный рубеж. Который он уже перешагнул.

– Пиши внизу на каждой странице: «Написано собственноручно», потом ставь сегодняшнюю дату и подписывай каждый лист. Как в ведомости за зарплату. И тоже внизу, – велел я Шабашову.

Он всё написал и везде подписал. Криво, с лишним нажимом и коряво, но разборчиво. Фамилия в его подписи читалась, и этого было достаточно. Я аккуратно сложил исписанные листы в папку и поднялся.

– Всё, Витя. На сегодня ты своё отработал. Отдыхай!

Он посмотрел на меня снизу вверх.

– Ты… – начал он и запнулся.

– Что я? – не понял я злодейского посыла.

– Мать… Ты мать из барака, правда, вытащишь?

Я притормозил и всмотрелся в лицо Шабашова. Нет, в содеянном он не раскаялся. И не вспомнил о страданиях им убиенных ребятишек. Но то, что Витя всё же озаботился дальнейшей судьбой своей матери, мне понравилось.

– Вытащу! – подтвердил я свои обязательства по нашему с ним договору. – Если только ты мне сейчас здесь не наврал. И вместо правды не понаписал всякой херни. От которой завтра при допросе следователем откажешься.

Он мотнул головой. Не резко, а тяжело. Будто шея тоже устала держать его большую голову.

– Не наврал я там ничего, – еще раз и медленно покачал он головой из стороны в сторону, – Не буду я ни от чего отказываться! Один хер меня расстреляют… Вы ведь меня живым уже не оставите, я это знаю! – без злобы и даже как-то равнодушно всмотрелся он в моё лицо.

– Тогда вытащу! – глядя в бесцветные глаза выдернутого из людской толпы зверя, пообещал я, – В этом ты не сомневайся. Послезавтра, как выпишут с больнички, так я её и заберу. Пока в общаге поживёт. Со всеми удобствами жить будет, а не как в вашем гадюшнике с общей кухней и сортиром!

Сказав это, я вдруг почувствовал внутри себя неприятный холодок. И не столько от жалости к Таисье или, прости господи, к этому упырю. От высказанного вслух обязательства. Надо будет дополнительно еще подстраховаться. Тем более, что у меня еще со вчерашнего вечера в напрочь отбитом разуме забилась одна мыслишка. На первый взгляд, она вроде бы дикая. А, если отнестись к ней по-оперски, то есть, математически, то глупым авантюризмом от неё совсем не пахнет. Теперь бы еще, как в том анекдоте, дочку Рокфеллера уговорить на замужество с сибиряком Васей…

Я уже поднял руку, чтобы забарабанить кулаком в дверь, когда в голове полыхнула еще одна закавыка. Больше относящаяся к моей прошлой жизни. Я опустил кулак и обернулся к отрешенно поникшему Шабашову.

– Слушай, Витя, а не мог бы ты ответить мне еще на один вопрос? – впился я взглядом в его серое лицо. Стараясь не упустить ничего из его мимики, – Ты только не волнуйся и не бойся, любой ответ на твою судьбу никак не повлияет! – быстро добавил я, заметив, как напрягся упырь. И как в его, доселе мёртвых глазах, сверкнула звериная подозрительность. – Ты только ответь мне, пожалуйста, честно! Ответь мне, как на самом деле было!

– Спрашивай! – пожал он плечами, словно бы говоря, что куда уж хуже может для него быть…

– Скажи, Витя, а ты перед тем, как тех пацанят насиловать и убивать, ты их в животики целовал? – не отрывая взгляда от мутных зрачков нелюдя, во все глаза мониторил я его реакции.

– Ты чего?! – удивлённо вытаращил на меня свои белёсые зенки педофил и убийца. – На хера мне их было в животики целовать?!

Я с шумом через нос выпустил весь воздух, который до того втянул в себя. Похоже, что Витя не врёт.

– А ведь действительно, Витя! На хрена тебе было их еще и в животики целовать?! Ни к чему это тебе! Ты, Витя, оказывается еще далеко не самый гнусный упырь на этом свете! Ладно, Виктор Фëдорович, ты пока отдыхай, а я пойду, мне еще работать надо!

Я уже совсем безбоязненно повернулся спиной к Шабашову и забарабанил кулаком в крашеное железо двери.

Из СИЗО я вышел уже в обед. Когда баландёры из тюремной хоз-банды загремели по продолам своими тележками с арестантской жрачкой. Двор изолятора был мокрый, серый и пах тем, чем ему и положено пахнуть. Казённым домом, кирпичной сыростью и злым железом. А еще старым табачным перегаром и извечной арестантской тоской. Я постоял немного на крыльце, размял шею и только потом преодолел бетонные ступеньки, и пошёл к машине. В голове сидела тупая усталость. Но не та, после которой хочется лечь и сдохнуть. А та, что приходит, когда всё нужное вроде бы уже сделано. Но оттого почему-то становится не легче, а совсем наоборот.

По причине сумрачности осенней поры в некоторых окнах городской прокуратуры уже горел свет. В том числе светилось и окно младшего советника юстиции Колычева. Я это заметил ещё из машины, когда подъезжал к зданию. Как оказалось, Владимир Васильевич принадлежал к той породе следователей, которые после настоящего прорыва по делу не бегут домой с чувством выполненного долга. А, наоборот, оживают и жаждут новых свершений. Таким людям только дай ночью доказательную фактуру, крепкий чай и перспективу утром правильно положить фигуранта под протокол. И они самозабвенно готовы работать до рассвета. Пеняя лишь только на то, что не хватило заварки, а ночь оказалась слишком короткой.

У Колычева в кабинете был и Игумнов. Сидел он за столом напротив старшего следака. С ворохом бумаг и видом старательного, но растерянного студента. Которого с исторического факультета внезапно перевели в колбасный цех мясокомбината. И поставили на ответственную работу по закладке дорогостоящих специй в фарш.

Увидев меня, оба подняли головы.

– Ну? – спросил напрягшийся Колычев. Даже не предложив присесть. – Что?

Я молча достал из папки листы с каракулями Шабашова и положил ему на стол.

Он не подхватил их, нет. Взял спокойно. Но по тому, как у него дрогнули пальцы, я понял, моего возвращения он ждал с волнением. Игумнов тоже вытянул шею, но от вопросов он благоразумно воздержался.

Колычев прочитал первую страницу быстро. Потом вторую и уже медленнее. На третьей снял очки, протёр их платком, снова надел и перечитал последний ещё раз.

– Вот же сука! – произнёс он без выражения.

По всей видимости, это у него означало высшую форму профессионального одобрения. Не «молодец», не «хорошо сработано», а именно вот это сухое «вот сука». Значит, бумага легла на его мозг как надо.

– По всем трём? – спросил он.

– По всем трём, – ответил я. – Июнь, август и наш Саша Баунов. На которого мы с вами выезжали.

Игумнов шумно втянул носом воздух, будто хотел тоже что-то сказать, но и в этот раз сдержался. И правильно. Не пришло еще его время так запросто проявлять любопытство в кругу взрослых мужчин.

Колычев встал, прошёлся по кабинету и опять сел.

– Как он на разговор пошёл? – спросил он уже деловито. – Быстро сломался?

– Не сразу. Но как только я подвёл разговор к матери, он потёк. Сначала слабо, потом еще надавил и его прорвало.

– Что ты ему сказал?

– Правду. Что Таисью вытащили из петли. Что весь барак про его «подвиги» уже знает. Что в первый раз повезло, а во второй могут и не успеть. Или же просто-напросто не захотят успеть. И что если он хочет хоть в чём-то не до конца остаться скотом, то должен дать возможность своей матери оттуда съехать.

Колычев помолчал.

– А жёстко ты с ним, Корнеев! – с любопытством биолога уставился он на меня. – Не жалко? Ничего у тебя в душе не ворохнулось, когда ты его самоубийством матери шантажировал?

– А по-другому он бы не стал сотрудничать! – хмуро зыркнул я в прокурорские глаза. – Он упёрся бы, а вы в свою очередь перед своим прокурором изрядно взбледнули бы! Пришлось бы вам тогда злодею каждую мелочь солёным потом и обильной кровью доказывать! Долго и нудно! А соответственно, пришлось бы вам непременно в Москву за продлением сроков мотаться! – злобно оскалился я в ответ на душевные метания советника юстиции. В котором с какой-то радости вдруг прорезался гуманизм и человеколюбие, – И потом, Владимир Васильевич, а разве это не вы давеча подбивали меня на должностной подлог? Не вы ли понуждали меня склонить обвиняемого Шабашова к написанию повинной явки?

– Да ладно, ладно! Чего ты так расстроился-то, Корнеев?! – тут же сдал назад пятками и вошел в разум товарищ Колычев. – Это я так! В порядке рассуждений. Всё-таки, думаешь, не сломался бы он иначе?

– Сломался бы! – неожиданно для всех произнёс Игумнов. – Но не сегодня. И даже не завтра.

Мы оба посмотрели на него. Он заметно смутился, но всё же продолжил:

– Я в том смысле… он и до этого был уже на пределе. Но после матери – да. После матери, конечно, быстрее всё получилось.

Колычев прищурился.

– А ты, Игумнов, оказывается, не только отказные материалы в райотделе читать научился. Теперь еще и мыслить начал… Надо же, хоть ты и историк, а соображаешь!

Игумнов ничего не ответил, но уши у него слегка покраснели. Это потому, что молодой ещё. Похвала от следователя городской прокуратуры для юноши бледного, да со взором горящим из районной милиции, это почти как нежданный орден. Сразу же давит не только на мозг, но и на грудь. И потому портит осанку.

Колычев снова уткнулся в признательные каракули Шабашова.

– Значит так, – задумчиво промычал он. – Завтра с утра я его официально допрашиваю сам. До этого момента все молчим! Тютюннику доложите ровно столько, сколько ему нужно знать и не больше. Про это… – прокурорский следак накрыл ладонью рукопись упыря, – Про это никому ни слова! Никаких широких оперативных праздников, никаких рассказов в коридорах, никаких звонков наверх раньше времени. Я не хочу, чтобы за ночь половина города уже обсуждала старые эпизоды как раскрытые, пока у меня они ещё не сцементированы процессуально. Я вполне допускаю, что либо ваше руководство, либо моё раньше времени возбудится и уже сегодняшней ночью за фигуранта примутся! Вы хорошо поняли меня?! Никому!!

– Мы всё поняли, Владимир Васильевич! – послушно склонил я голову. – Это разумно и правильно. Мы с Антоном помолчим и перед Тютюнником пока хвалиться не будем.

– Не «правильно», а единственно разумно! – отрезал он. – Дальше. По июню и августу завтра же – дополнительные запросы по старым материалам. Поднимем и всë это дерьмо объединим в одно дело! Надо обязательно все детали выяснить. Какие там были экспертизы, может, кто-то есть из свидетелей… Опять же, что там с вещдоками?

– По июню у вас уже путёвка есть, – напомнил я еще об одной своей заслуге.

– Я это помню! – поморщился товарищ Колычев. – И да, согласен, это очень кстати. Я завтра допрошу Шабашова по уму. Не дай бог, он потом начнёт блеять, что это ты ему маршрут подсказал или дату.

– Не начнёт! – убеждённо возразил я.

Колычев посмотрел на меня с особой прокурорской жалостью. Которую следователи его ведомства иногда испытывают к чрезмерно уверенным из-за своей природной убогости операм.

– Все они у тебя не начинают ровно до той минуты, пока не увидят свою судьбу под расстрельной статьёй уголовного кодекса! Потом у них моментально наступает прозрение и начинается великое творчество. Во все инстанции жалобы шлют! На выбитые у них показания.

И тут спорить было не о чем. Я и сам это знал.

Он сложил листы, сунул их в картонную папку, а саму папку в сейф. И только после этого спросил:

– Ты Таисью-то и впрямь из барака вытащишь?

– Конечно, вытащу! – удивлённо вскинулся я, – Я её и так уже вытащил! Еще до поездки на тюрьму к Шабашову! Но я попробую её получше устроить. Жалко мне бабку, не подлая она.

– Куда ты её хочешь пристроить? – поднял брови следак. – В дом престарелых её не возьмут, у неё жильё своё есть.

– Нет, не в богадельню, есть у меня другой вариант, – уклонился я от прямого ответа. – Более приемлемый.

Он посмотрел на меня внимательно, но расспрашивать не стал. Оно и правильно. Не его это собачье дело…

– Хорошо. Только ты не тяни! Пока бабка ещё раз сама себе окончательный приговор не вынесла.

Колычев кивнул сам себе, словно бы что-то утверждая внутри своей головы.

После этого наступила та странная минута, когда дело уже резко пошло вперёд, а люди, которые его тащили, вдруг не знают, что делать с наступившей паузой. Самое трудное на этот день было сделано. Шабашов треснул. Какое-никакое, но его собственноручно написанное признание лежало в сейфе следователя.

Однако, как мне показалось, никакой радости никто из находящихся в этом кабинете не испытывал. Игумнов был слишком молод для такого рода удовлетворения. Он еще не был достаточно квалифицирован, чтобы трезво оценивать состоявшиеся подвижки по делу. Колычев, в свою очередь, уже мысленно находился в завтрашнем дне и там допрашивал фигуранта заново. А мне сейчас просто хотелось остаться одному и посидеть молча. Не думая ни об убиенных мальчишках, ни о том, как мне теперь правильнее обустроить Таисью.

Советник юстиции, видимо, уловил это общее зависание и неожиданно прорезался правильным решением.

– Ладно. Всё. На сегодня хватит. Антон, ты свободен! Завтра с утра не опаздывай, как твой напарник! И помни, про откровения Шабашова пока молчок! Всё, иди давай!

Игумнов поднялся, собрал бумаги и, бросив взгляд в мою сторону, вышел из кабинета. Когда дверь за ним закрылась, Колычев посмотрел на меня уже не как на оперативное приложение к делу, а как на человека, с которым сегодняшний день пришлось разделить до дна. И даже не поровну.

– Ты, конечно, Корнеев, редкий и циничный мерзавец! – доверительно сообщил он мне без злобы то, что мне и без него было давно известно. – Но, похоже, что как раз такой, как ты, мне и был нужен.

– Товарищ младший советник юстиции, я не понял, это вы меня сейчас так оскорбили? – впервые за всё время нашего общения произнеся слово «младший», с притворным удивлением вздёрнул я брови. – Или же вы меня таким образом похвалить пытаетесь? Если это второй вариант, то, ей богу, как-то уж слишком неуклюже у вас получилось!

– И то, и другое. Это я с умыслом поощрить тебя так выразился! – слегка набычившись, тяжело вздохнул товарищ Колычев, – Но ты, Корнеев, не особо обольщайся! Если завтра этот урод попробует сыграть назад, я тебе это всё ещё припомню!

– Да успокойтесь же вы, наконец, Владимир Васильевич! – устало отмахнулся я от сомнений следака. – Не сыграет он никуда!

– С чего это ты так уверен? – с тщательно скрываемой надеждой в глазах, усомнился прокурорский.

– Потому что я его не только просчитал, но еще и прочувствовал. Не будет он завтра буксовать. Не должен.

Колычев поморщился.

– Очень уж ты уверен в себе, Корнеев! – укоризненно покачал головой хозяин кабинета, – Ты же пацан еще совсем! Опыта у тебя никакого, а гонор и амбиции такие, будто у тебя лет двадцать выслуги за плечами!

Рассказывать этому товарищу, что выслуги у меня не двадцать лет, а все тридцать пять и даже больше, я посчитал излишним. Мало того, что не поверит, так еще и в дом для психических спровадит. А мне такого счастья точно, не надо!

Он ещё раз потёр лицо ладонью.

– Иди уже, Корнеев! Всё равно от тебя сейчас пользы никакой уже не будет. А я пока посижу, поработаю. Это вам с Игумновым за моей спиной хорошо, а у меня еще другие дела в производстве имеются. И по всем по ним сроки тикают! – произнеся сентенцию о сроках, старший следак горько и как-то по-бабьи, вздохнул.

Я вышел из здания прокуратуры. На улице было сыро, но не слишком прохладно. Я сел в машину, откинулся на спинку сиденья и только тогда позволил себе чуть выдохнуть.

Шабашов сломался. Старые эпизоды начали вылезать из своей архивной гнили в живое следствие. Таисью, кажется, тоже удастся оттянуть от края. Всё это вместе должно было бы радовать. Но не радовало. Потому что устал. Вчерашняя война с бабами. Таисья Шабашова со своей роковой верёвкой, ейный сын, которого я сегодня в очередной раз сломал неправедным путём. Потом еще этот Колычев со своей прокурорской чуйкой…. Хорошая, сука, сегодня у меня выдалась служба! Насыщенная.

И вот тут, когда я уже решил ехать домой, у меня в голове окончательно утвердилась мысль, которая до сей минуты просто смутно мелькала.

Я завёл двигатель и направил машину в сторону, где жила еще одна моя любимая женщина. Моя икряная Эльвира Юрьевна.

Как честный человек, я когда-то предложил ей замужество. Она отказалась. Причём отказалась мудрее, чем я в тот момент ожидал. Без демонстрации театральных эффектов и без глупого бабьего торжества. Просто сказала, что разница в возрасте у нас всё же слишком существенная. Не подходящая для счастливой семейной жизни. А другие, менее общественно значимые формы общения, нежели создание ячейки советского общества, нам и без ЗАГСа доступны. Я тогда даже слегка обиделся. Для виду, разумеется. Но с глубочайшим восхищением подумал, что баба, которая даже будучи в состоянии беременности, так трезво мыслит, уважения заслуживает немалого. С тех пор мы с ней спокойно общались и время от времени прелюбодействовали. К общему нашему удовольствию и, что самое главное, без лишних душевных терзаний.

Однако, время шло и Эльвира, как это ни странно, становилась всё больше, и больше беременной. И, стало быть, вопрос относительно дополнительной пары заботливых рук рядом с ней рано или поздно, но всё равно должен был встать. Причем, встать ребром! Именно в этой связи мне и пришло в голову, что Таисья, если без тупого бытового страха прикинуть свисток к носу, может оказаться в этой схеме не самым худшим вариантом. Соседи, включая вздорных барачных баб, слова про неё дурного не сказали. И жильё её я своими глазами видел. Бедно, но чисто и даже уютно. Значит, эта еще не старая старуха, женщина тихая и работящая. И детей она любит. Иначе нынешняя беда так бы её не раздавила. А она её раздавила. Да так, что Таисья решилась на самое страшное и сама в петлю полезла. Воспринимай она сложившуюся ситуацию по-другому, то просто забила бы на косые взгляды своих соседей по бараку. И переживала бы только за своего Витю. И самое главное – ей самой сейчас нужен не просто, и не столько угол подальше от прежних соседей. А смысл в оставшейся её жизни. Так что весь мой жизненный опыт и знание бабской натуры настырно подсказывают, что в нынешнем её положении возможность прислониться к другой одинокой бабе с младенцем будет важнее, чем просто бытовая устроенность.

Эльвира жила не так, чтобы далеко, но и не за углом. Доехал я быстро. Свет у неё уже горел. Значит, пока еще не спит. Или не может заснуть. Впрочем, всë равно ещё слишком рано для отхода ко сну. И не исключено, что как всякая беременная от меня мадам с непростым характером, она сейчас думает обо мне. Причем думает хуже, чем следовало бы. И, чем я того заслуживаю.

Открыла она не сразу. Сначала за дверью что-то передвинули, потом щёлкнул замок, потом дверь распахнулась, и на пороге появилась сама хозяйка. Босая и беременная. С распущенными волосами и с тем выражением лица, которое у женщин бывает только в двух случаях. Когда они для себя уже решили не убивать тебя на месте и сразу. Или, когда ещё не определились окончательно, впускать ли через порог.

– Надо же! – фыркнула Эльвира Юрьевна, окинув меня ироничным взглядом. – Какое неожиданное счастье! Сам Серёжа Корнеев к нам явился. Собственной персоной!