К назначенному часу я прибыл к ПАТП и проехал на территорию. Поставил машину у административного корпуса и поднялся к Алле в диспетчерскую.

В помещении диспетчерской она была одна. На столе у неё лежали две объёмные стопки старых журналов, табелей и каких-то потёртых бланков. Обе кипы были аккуратно крест-накрест перевязаны шпагатом. Вид у этих бумажных груд был такой, будто они сосредоточили в себе по транспортной пятилетке в каждой. Бумага либо серая, либо пожелтевшая и затёртая. Местами надорванная и с чужими карандашными пометками. С той въедливой канцелярской старостью, которая и на вид кажется тяжёлой.

Увидев меня, Алла отложила ручку и кивнула на эти связки.

– Вот. Что успела, то подняла. Но тут должно быть всё, что тебе нужно!

Я подошёл к столу и приподнял за перекрестья шпагата обе стопки. И сразу прочувствовал всю тяжесть транспортно-пассажирской нагрузки летнего периода тысяча девятьсот семьдесят пятого года на ПАТП.

– Ничего себе! – удивился я. – Ты, я вижу, пол-архива сюда вынесла!

– Это не половина и даже не тысячная его часть! – хмыкнула диспетчер Алла, – Но ты же сам хотел не смутные догадки, а точное подтверждение? Или, может быть, я чего-то не так поняла?

Я поспешил заверить мадам Черненко, что поняла она всё верно и поступила правильно.

– Вот и получай тогда источник нужных тебе знаний! – указала она на вязанки с макулатурой, – Только здесь мы это смотреть не будем. Тут через каждые пять минут кто-нибудь из второй смены в дверь соваться будет. И на чай напрашиваться.

– Тогда дома?

– Дома, – спокойно ответила она. – Или ты передумал?

– Я?! Да ни в жисть! – кивнул я на перевязанные шпагатом глыбы. – Ради знаний я готов на многое!

– Тогда бери и пошли! – поднялась Алла Сергеевна из-за стола и взяла в руки свою сумку.

Пока моя внештатная помощница по архивным раскопкам запирала диспетчерскую, я снёс вязанки вниз и уложил их в багажник. Спустившаяся за мной диспетчерша уселась на переднее сиденье и через минуту мы уже выезжали с территории автопредприятия.

По дороге мы почти не говорили. Не потому, что говорить было не о чем, а из-за того, что оба за день устали.

Как оказалось, жила Алла Сергеевна в монументальной трёхэтажке красного кирпича. Насколько мне известно, эти дома были возведены в первые послевоенные годы. И, что строили их пленные немцы. Наверное, потому и стоят они до сих пор нерушимо. И выглядят много пристойнее тех новостроек, которые выросли вокруг них в более позднее время.

К дому Черненко мы подъехали минут через двадцать. Достав еще днём припасённый свёрток с заднего сиденья, я вручил его приглашающей стороне и полез в багажник за связками с документацией. Поднявшись на второй этаж, мы вошли с Аллой в её квартиру. В коридоре мне были выданы тапки, после чего я по въевшейся в мозг милицейской привычке, сразу же пошел в ванную мыть руки. Пока длилась гигиеническая процедура, я осмотрелся. Из стоявшего на стеклянной полке прозрачного стакана одиноко торчала единственная зубная щетка. Из этой детали интерьера, как и из-за отсутствия на полу и трубе грязных или чистых мужских носков, я сделал нехитрый вывод. Что шансы на конструктивное сотрудничество с диспетчерской службой ПАТП у меня складываются неплохие.

Когда я вышел из ванной комнаты, кухонный стол уже был освобожден и застелен поверх скатерти клеёнкой. Заварочный чайник, сахарница и керамическое блюдо с яблоками перекочевали на широкий подоконник. Я опять огляделся. Ничего лишнего, ничего показного, но вполне уютно. Всё как у женщины, привыкшей к порядку. Которая живёт одна и не считает себя обязанной изображать примерную домовитость.

– Неси сюда! – приказала Алла. – Здесь смотреть будем! В комнату эту пыль тащить не хочу…

Я принёс из коридора обе связки и расположил одну из них на столе. Распустил шпагат, и мы начали раскладывать путевые листы и табели по порядку и датам. Она показывала, на что нужно обращать внимание. Сначала я добросовестно просматривал даты, отметки о выходах, подменах, простоях. Потом и очень скоро, в моих глазах начали сливаться в один липкий клубок номера колонн и содержимое путевых листов. Через несколько минут совместного, но из-за кропотливости изнурительного для меня труда, я понял, что никогда и ни при каких обстоятельствах не решусь трудоустроиться диспетчером автотранспортного предприятия. Даже, если буду обязан это сделать по приговору суда.

Под предлогом непреодолимого желания испить свежезаваренного чая, дабы набраться бодрости, я оставил архивные раскопки. И с облегчением занялся неспешной подготовкой к чайной церемонии. Для начала распаковав объёмный бумажный свёрток, я принялся расставлять на двуспальном немецком подоконники загодя приобретённые припасы. Упакованный в картон «кирпич» торта с названием «Шахматный», два кулька шоколадных конфет и бутылку красного «Токайского». Потом снял с плиты чайник, долил в него воды и подпалил конфорку.

– Смотри, – сказала Алла, придвигая ко мне один из журналов. – Вот личная карточка, вот табели. В семьдесят пятом Шабашов уже сидел на междугородних рейсах второй колонны. Только работал он не на «львовском», а на ПАЗе. И не болтался на подменах, не затыкал дыры, а ездил на закреплённом за ним маршруте. Это значит, что автовокзал для него был постоянным местом загрузки и выгрузки пассажиров!

Я развернулся от плиты и наклонился над столом. Черненко ткнула обратным концом самописки в нужную мне графу журнала.

– Смотри сюда!

– Слушай, это же конкретная определённость! Всё сходится! Отлично! – обрадовался я пусть и косвенно-промежуточному, но уже результату.

– Семнадцатое июня, это был его рабочий день. Через автовокзал он в течение всей смены проходит по графику. Это тебе на тот июньский случай ложится!

– Да, очень даже ложится! – собственными глазами удостоверился я в услышанном.

– А вот двадцать девятое августа, это уже не его рабочий день. Двадцать девятого у него был выходной. И, кроме того, никаких отстоев или маршрутов в районе Второй горбольницы нет! Через предприятие к нему больницу никак не привяжешь. Тут тебе уже самому нужно что-то думать. По автовокзалу связь есть, по больнице – нет.

Алла пожала плечами и сочувственно посмотрела на меня.

– И всё равно это уже хорошо! – успокоил я её, – Я почему-то уверен, что по заключениям экспертиз получится связать оба случая!

В это время за спиной пронзительно засвистел чайник. Всё-таки газовая плита имеет некоторые преимущества перед электрической…

Алла захлопнула журнал, откинулась на спинку стула и посмотрела на меня.

– Всё. Я свою архивно-бумажную часть выполнила. Дальше уже ты сам.

– Спасибо, душа моя, ты мне очень помогла! – обернувшись, выключил я плиту.

– Знаю, – сказала она спокойно. – А теперь давай чай пить! Она встала и, заметив на подоконнике разложенные припасы, обрадовалась. – Ого! С чего начнём? С чая или сразу вино? Что это такое? – взяла она в руки бутылку, разглядывая этикетку «Токайского».

– Гулять, так гулять! Вино! – не стал я притворяться примерным алко-вегетарианцем, – Давай сюда штопор!

– Согласна! Чаю я и без тебя выпить могу!

Вина мы выпили без тостов. Потом ещё понемногу. Разговор сразу ушёл от бумаг, но недалеко. Не в романтическую ерунду, как следовало бы, а в нормальную человеческую сторону. Разговаривали о работе. Всё, как у канадских лесорубов. В тайге о бабах, а с бабами о работе… О том, что любое учреждение держится не на начальстве и не на лозунгах, а на нескольких толковых работниках. На таких, как мы с ней, разумеется…

В какой-то момент, точнее, когда бутылка опустела, Алла внимательными трезвыми глазами посмотрела на меня и спросила:

– Скажи честно, ты бы ко мне и без всех этих путёвок и журналов приехал?

– Приехал бы! – почти честно ответил я. – Ты гораздо завлекательнее любых бумажек! Глаза у тебя, вон, какие умные! И, опять же, грудь очень выразительная! – произнося три последних фразы, я уже совсем не лукавил.

После этого долго пустословить уже не имело никакого смысла. Она встала первой, поставила бокал на стол и сказала:

– Ладно. Хватит на сегодня о работе! Ты иди в комнату, телевизор включи, а я пока душ приму!

И дальше всё получилось без лишних слов. И именно так, как, и должно было получиться у двух пролетариев умственного труда после сеанса продуктивной, а, самое главное, совместной работы. А так же после бутылки хорошего вина, действенно поспособствовавшей их полному взаимному пониманию.

Когда после принятого душа я вышел из ванной, Алла Сергеевна уже ждала меня. Возлегая под одеялом на уже разложенном и застеленном диване. Остаточные иллюзии наивного комсомольца от этой картины развеялись как дым. Окончательно стало понятно, что час расплаты МВД СССР перед Минтрансом неизбежен, как крах империализма. И, что он, этот час, настал. А, судя по нетерпящему дальнейшего промедления взгляду диспетчера Черненко, он ещё и неотвратим…

– Как хорошо! – словно большая и грудастая кошка-кентавр, потянулась сопостельница вдоль моего беззащитно-обнаженного комсомольского тела. Бесстыдно откинув ногой скомканное одеяло к диванной спинке, Алла промурлыкала: – Так бы и провалялась всю неделю! Не вставая… Мне сейчас так хорошо, что даже лениться не стыдно!

– Душа моя, когда красивая женщина лежит рядом со мной в одной постели, она не ленится! – сквозь полудрёму решил я успокоить совесть транспортной труженицы, – Тем более, если она, как ты сейчас в этот момент абсолютно раздета! Наоборот, она таким образом напряженно работает! Пусть и лёжа. Ибо именно в эти самые минуты она гармонизирует собой окружающее пространство и создаёт тонкие связи с вселенной!

Выдав сквозь усталую сонливость этот ворох словесной шелухи, я почувствовал левым боком, как уже через секунду мадемуазель Алла замерла и напряженно затихла. С трудом размежив веки, посмотрел, в чем дело. Сначала увидел нависшую над собой обнаженную диспетчерскую грудь, а потом и удивлëнное лицо её обладательницы. И оценив выраженное на нём восхищение, на всякий случай так же сохранил на своей физиономии серьёзность.

– Надо же, а ты, оказывается, еще и умный! – до обидного искренне удивилась Алла Сергеевна наличию у юного комсомольца столь зрелой мущщинской мудрости, – Скажи, а тебе, правда, только двадцать три?

Потом мы всё-таки выпили чаю. Уже без бумаг, но и без лишней болтовни. Всё главное было давно сказано и нужные мне листки я убрал отдельно. А сами журналы и толстые связки табелей так и лежали на столе двумя серыми, тяжёлыми столбами.

Когда пришло время собираться, я прикинул планы на завтрашний день. В котором мне всё это пыльное безобразие ещё понадобится. Чтобы повторно просмотреть кое-что по датам. И выбрать, что из макулатуры подлежит выемке. А всё лишнее потом уже завезти обратно в ПАТП.

– Я это заберу, – сказал я, кивнув на груду бумаг и журналов. – Посмотрю, что в дело пойдёт, а остальное потом верну.

Алла посмотрела на бумажные горы, потом на меня и равнодушно пожала плечами.

– Забирай! Только, пожалуйста, не потеряй ничего! Наши видели, как я всё это из архива выносила. Если назад не верну, скандал будет. Мне тогда по твоей милости выговор влепят и прогрессивки лишат!

Пришлось пообещать диспетчеру Черненко, что до лишения её квартальной премии дело не дойдёт.

Она подошла, помогла снова сложить всё в две тугие стопки и подала мне шпагат. Я перевязал журналы покрепче, чтобы в машине не расползлись. И, чтобы обе связки можно было бы взять разом.

– Завтра привезёшь или когда? – спросила Алла о следующей нашей встрече.

– Да, завтра обязательно всё привезу! Вот те крест! – побожился я, весело перекрестившись. Начисто забыв, что в эпоху соцреализма для комсомольца, да еще и милиционера это недопустимо.

– Смотри мне! – умиротворённая недавними постельными изысками Алла лучилась сытым добродушием. И, быть может, потому не стала корить меня за проявленную идеологическую и религиозную близорукость.

Не желая отпускать меня до утра, она долго и активно обнимала приглянувшийся ей организм. Прижималась и тёрлась о мой остов самыми соблазнительными частями своего тела. Однако, принципы и высокая комсомольская нравственность советского милиционера победили. Расцеловавшись с роскошной феминой в последний раз, я сумел таки вырваться из цепких диспетчерских рук. После чего не медля ни секунды, шагнул за порог. Сгибаясь под тяжестью бумажной рухляди и собственной телесной немощи. За свою, несомненно, важную для уголовного розыска помощь Алла Сергеевна Черненко плату взыскала сторицей.

Со связками бумажного хлама я медленно спустился вниз и уложил их на заднее сиденье машины. К своему дому я приехал уже поздно. Не понаслышке зная, что лихие людишки по нынешним голодным временам запросто могут вскрыть ночью моё авто, я решил не рисковать. Тем более, что обещал хозяйке бумажного хлама, что завтра верну ей всю эту рухлядь взад. Кляня безнравственность и ненасытный темперамент одиноких советских диспетчеров, я подхватил обе перевязанные шпагатом стопки разом, и двинулся к подъезду. У лавочки, пустой по причине позднего времени от такой же рухляди, как и та, что в моих руках, но только пенсионной, я остановился. Перевёл дух и затем, в два приёма, поднялся на свой этаж.

Когда я вошёл в квартиру и поставил ненавистную поклажу в коридоре у стены, из кухни уже вышли трое. Пана Борисовна и Лиза. И еще та, которую я сегодня меньше всего ожидал здесь увидеть. Лидия Андреевна Зуева.

Вот уж с кем мне совсем не блазнилось общаться перед отходом ко сну, так это с ней.

– Господи, Серёжа, что это ты ещё притащил? – спросила Пана, глядя на желто-серые связки.

– Документы. До утра пусть здесь полежат. На работу поеду и с собой заберу!

Я снял туфли и только выпрямился, а Зуева уже вплотную приблизилась. И сходу попыталась меня обнять. Но вдруг застыла и глаза её округлились. Будто она узрела ядовитую змею, обвившую мою шею. Удивиться я не успел. Но почему-то сразу же понял, что упорол какой-то косяк.

Опасливо скосив левый глаз, я заметил на своём плече длинный светлый волос. И понял, что Алла перед расставанием тёрлась об меня неспроста. Умышленно или нет, но ей всё же удалось меня пометить как своего самца. Впрочем, скорее всего, зря я заподозрил её в таком изощрённом коварстве, девка она, вроде бы не каверзная. Хотя, хрен их этих баб знает! Поди теперь, проверь, был у неё преступный умысел на разжигание нашей с Лидой факультативно-семейной розни или же всё получилось само собой и как бы случайно?

А тем временем Зуева осторожно, двумя пальцами, сняла злосчастную улику с моего пиджака. И теперь внимательно её рассматривала. Потом она подняла на меня свои заиндевевшие от праведного гнева глаза. Глаза опытного следователя с почти десятилетним стажем. Следователя, профессионально умеющего отличать дистиллированную правду от мутно-лживой отмазки.

– Это еще, что такое? – спросила она тихо, брезгливо держа кончиками пальцев диспетчерский волос, – Быстро отвечай! – в ранее несвойственной ей манере, взбешенной тигрицей рыкнула она.

Ответить мне было нечем. Тем более, быстро. И я промолчал.

Лиза шагнула ближе, втянула носом воздух у самого моего плеча и сразу отшатнулась.

– От него еще и чужими духами пахнет! – сообщила она потрясённо. Всем сразу. – И сильно пахнет! Лид, это точно, не твои! – растерянно повернулась она к Лидии Андреевне, честно сообщая той дополнительные, уличающие меня сведения. – И не эльвирины! Может, коровы той сисястой? Наташкины?

Расстроенная Пана, стоявшая позади двух глазасто-нюхастых сучек, перевела взгляд с Лизы на Лиду, потом на меня и коротко вздохнула.

– Ну вот, Серёжа! Приехали… Я же тебя предупреждала, что рано или поздно, но они тебя в угол зажмут!

Зуева, ни на что вокруг не обращая внимания, всё ещё держала злополучный волос перед моим носом. И, не сводя с меня сузившихся рысьих глаз, начала привычную ей инквизиторскую процедуру.

– Чего же ты молчишь, Корнеев?! – уже совсем вплотную подступив, злобно шипела она, глядя снизу вверх в мои глаза, – Тебе всë мало?! Так кого ты еще подцепил? А ведь я сразу поняла, для чего ты от меня из следствия перевёлся! Говори, кто она, кто эта сука?!

– Уймись, Лида! Тебе же потом самой стыдно будет! За подозрения твои беспочвенные! – осторожно попытался я вклиниться в её антипрелюбодейское возмущение. – Да, Лида! Напрасные и для меня очень обидные, Лида!

– Нет- нет-нет, Корнеев! Ты подожди! – перебила она меня. – Это что же такое получается… Я здесь сижу, чай пью, как дура… Волнуюсь и тебя третий час дожидаюсь! А ты, значит… – она дёрнула плечом, – А ты, значит, всë, как обычно? Ты, значит, время зря не теряешь?

С другой стороны ко мне молниеносно подскочила Лиза. И с яростью кулацкого подпевалы периода коллективизации тоже ринулась в атаку.

– Это кто? – с неменьшей яростью голодной пираньи выхватила она из зуевских пальцев биоматериал гражданки Черненко. – Говори! Признавайся, это ведь не Наташка?!

– Лиза, ну ты-то хотя бы не мельтеши! – досадливо воскликнула Пана.

– А чего тут мельтешить-то?! – праведно-возмущенная урюпчанка видимо решила забить на все приличия. В том числе и на семейные устои. И в своём благородном стремлении добиваясь всей правды, задумала переть до конца. – Тут и так всё видно! Пана Борисовна, вы, что сами не видите?! Этот гад совсем от наших рук отбился!

Я понял, что несмотря на некоторые позитивные подвижки, сегодняшний день не совсем мой. Поэтому молча разулся, повесил пиджак на вешалку и только после этого сказал:

– Как комсомольцу, а, тем более, офицеру советской милиции, выслушивать эти ваши инсинуации мне обидно и унизительно! И вообще, дело это ваше, бабье! Интересно вам, чьи это волосья? Ну, вот сами и разбирайтесь! А я спать пошел!

Развернувшись, я шагнул из коридора в комнату. И, отсекая от себя мешающих мне жить склочниц, решительно затворил за собой дверь. Машинально подумав, что душ я очень удачно и совсем недавно принял у Аллы. Быстро застелив диван, я укрылся с головой и с чистой совестью провалился в сон.