Доведя её до комнаты и дождавшись, пока она, путаясь дрожащими пальцами, попадёт ключом в замочную скважину, я пошёл назад по коридору. Барак уже давно жил своей обычной дневной жизнью. Не вечерней ещё и не обеденной, когда из каждой щели тянет пережаренным луком, семейной склокой или усталой злостью. Но и этого хватало, чтобы воздух в коридоре был неприятно густым. От бедности, скученности и той коммунальной обречённости, в которой советский человек давно уже научился не только выживать. Но и вести себя так, словно всё это и есть окончательная и правильная форма человеческого существования. Обычная советская жизнь…

На улице было ещё вполне дневное рабочее время. До вечера – как коммунизма, а до обеда, правда, уже рукой подать. Я сел в машину, но тронулся не сразу. С минуту посидел, глядя сквозь лобовое стекло на барачный двор с отдельно стоящим общественным туалетом. И помойкой, по которой время от времени сновали крысы.

В голове всё ещё стоял вопрос несчастной бабки.

«Витя… он совсем пропал?»

На подобные вопросы у поработавших следаков и оперов зачастую нет честных ответов. Если душа окончательно не зачерствела еще и не забетонировалась. Система, мать её… Протокол, допрос, выемка, опись, конвой – вот её нормальный язык. Всё остальное она считает лирикой, мешающей изобличению виноватых и раскрываемости неочевидных. А еще, и, что не менее важно, учёту и наработке, мать их за ногу, трижды проклятых показателей. И всё же старуху мне было жалко. Не сына её урода, а именно её саму. Хотя бы потому, что у таких женщин их беспросветная жизнь всегда похожа на старое вафельное полотенце. Как те, что в солдатской бане. Сколько его ни стирай, светлее оно уже не станет. Будет только тоньше и серее.

А ведь бабку в этом бараке, если не сегодня, так к концу недели совсем затравят! – кольнула меня нехорошая мысль. День-два и молва, облепленная правдой и богатым вымыслом, взбеленит благородную барачную общественность. Особенно бабью её часть. И тогда у, обделённой материально-бытовыми благами быдломассы появится не мальчик для битья, который сидит в тюряге и потому им недоступен, а его мамка. Для выпуска пара. Ведь куда-то им свою социальную неудовлетворённость всё равно периодически надо выплёскивать. Склоки на общей кухне им давно уже приелись. А тут такой прекрасный объект для справедливого отмщения! Сразу за всё. В том числе за жизнь беспросветно-убогую и за отсутствие своего благоустроенного жилья…

Не сказать, что в прошлой жизни я был излишне сентиментален. И думаю, что в этой новой реальности сердобольнее я тоже не стал. Да и откуда ей, этой сердобольности, при моей профессии взяться? Так, что, в чем, в чем, а в чрезмерной жалостливости упрекнуть меня будет сложно. Как тогда, так и сейчас. И бабка Таисья, она тоже далеко не первая родительница очередного человекоподобного зверя попавшегося на моём пути. И сопоставимого с теми, что мне доводилось направлять в сторону тюремного кладбища. Но так уж получилось, что с самого начала во всей этой невесёлой истории она повела себя с редкой и с абсолютно искренней человечностью. Не бурагозила и не кричала, что менты козлы и, что её Витенька вовсе не изувер. А просто жертва обстоятельств и милицейского оговора. И так далее, и тому подобное. Ничего этого не было. Насмотрелся я таких злобно-мерзких и, чего уж там, полных безутешного горя материнских истерик. А ведь и тут бескрайнего материнского горя тоже было никак не меньше. Но всё равно, держалась бабка как-то иначе, чем иные-прочие. Захлебнувшись своей жуткой бедой, Таисья горевала не только по своему непутёвому сыну. Но и по чужому. По тому, которого он лишил жизни. И у которого тоже есть, вернее сказать, была мать. О которой она, к слову, тоже вспомнила…

Тряхнув головой, я попытался вытолкнуть из неё тягостные раздумья. И, чтобы заменить их рабочими мыслями и хоть чем-то другим занять голову, поспешно повернул ключ в замке зажигания.

Да, жалость жалостью, а дело делом. Время утекало, как песок сквозь пальцы и надо было уже начинать работать. Тем более, что уже давно меня царапала мысль о двух мальчишках из недалёкого теперь семьдесят пятого года. Убиенных, а до того, как и Баунов, так же изнасилованных. В связи с последними событиями и вновь открывшимися обстоятельствами оставлять эту занозу никак нельзя. Опять же, слишком многое и в том числе аналогичность этих трёх преступлений, указывало на связь между ними. Связь, по имени Витя и по фамилии Шабашов.

Я нажал-отжал педали и объезжая колдоёбины барачного двора, поехал не в ПАТП, а в областное УВД. А, если точнее, то в его Информационный центр. Надеюсь, что меня там еще не забыли после цыганской эпопеи. Но даже, если и помнят, то в любом случае, вооружиться парой шоколадок никак не помешает…

Прижавшись на проспекте в нужном месте к бордюру и посетив гастроном, обзавёлся парой полноразмерных плиток «Гвардейского». Однако этим не удовлетворившись, решил подстраховаться. И зашел в соседствующую с гастрономом «Кулинарию». В которой дополнительно разорился на два рубля с полтиной. И покинул заведение, пропахшее бисквитом и ванилью с картонной коробкой в руках. В которую на моих глазах пухлая кондитерша в белом загрузила торт «Ленинградский». Теперь, направляясь к тёткам ИЦ, я чувствовал себя гораздо увереннее.

Выруливая от бордюра, я размышлял о предстоящих раскопках в учетах ИЦ. Которые по моему разумению, даже при нынешнем отсутствии компьютеров, затянуться надолго никак не могут. Обычно такие события мои собратья по сыскному ремеслу по памяти не проверяют. И на рассказах случайно причастных лиц своих оперативно-розыскных схем тоже не строят. Если про старые преступления ты узнаёшь не из материалов самого дела, а откуда-то сбоку, как, например, я от Копылова или иным оперативным путём, то мудрить не стоит. И первым делом надо идти туда, где вся эта прошлая падаль смердит не в чужих головах, а в холодных механических учётах. Тем более, что преступления эти, меня интересующие, слишком уж специфичные, редкие и пакостные, чтобы их с чем-то спутать. Это не квартирные кражи, не уличная поножовщина и даже не пьяные изнасилования собутыльниц после празднования Первого мая на природе. Два убийства мальчиков. И каждое из них было совершено после сексуального насилия. Один пацанёнок был убит за всё тем же злосчастным автовокзалом. Второй в роще, неподалёку от Второй горбольницы. С временным промежутком в месяц или два. Как утверждает товарищ Копылов, оба преступления были совершены в семьдесят пятом году. Для ИЦ областного УВД это уже не призрачный туман. Это картотечный учет.

В здание областного УВД я вошёл без лишней торжественности и без робости. В подобных местах я давно уже чувствовал себя уверенно. Намного, чем это положено молодому милицейскому старлею. Истинному старлею из районного ОВД, быть может, здесь и следовало бы ступать осторожно и оглядываться. С робостью во взгляде озираясь на большие звёзды начальственных погон. Но у меня за плечами давным-давно уже было слишком много других коридоров. Повыше рангом, чем эти областные. И кабинетных дверей. А так же не только генеральских, но и министерских приёмных. Чтобы не испытывать робость и не благоговеть перед линолеумом местных лабиринтов.

К очкарику-майору, командующему священным хранилищем увэдэшной информации, обращаться не пришлось. Хватило его пышнотелой заместительницы. Женщины, мягко говоря, очень нехудой, но по-своему всё еще привлекательной. По тому радостному предвкушению, с которым капитанша посмотрела на этикетку врученной ей коробки, я понял, что мы с ней поладим. И, что без нужных мне знаний я отсюда не уйду.

Служивый народ, как правило, устроен просто. Особенно, женщины. Если приходишь к нему без официального запроса, но с апломбом и пустыми руками, он тебя немедленно начинает, если не ненавидеть, уж точно, недолюбливать. А если являешься с улыбкой аттестованного херувима и сладким подношением, то глядишь, и к тебе отнесутся с пониманием.

– Два убийства мальчиков. Предположительно весна-лето-осень семьдесят пятого, – пояснил я, когда мы с отошли к столу в угол. – Семьдесят пятый год. Возраст потерпевших – примерно семь-десять лет. Оба случая после сексуального насилия. Один мальчик найден за автовокзалом, за старым общественным туалетом. Второй – у горбольницы номер два, в сосновой роще. По времени между ними – месяц или два. Мне нужны точные данные по личности потерпевших, месту совершения преступлений и дате.

– Может, сначала чаю выпьем? – капитанша, после моего подношения демократично представившаяся Лилей, вожделенно покосилась на презентованную коробку. И на две плитки «Гвардейского» лежавших поверх неё, – Мои девочки сейчас быстренько чайник поставят! У нас, между прочим, настоящий индийский чай есть! – с гордостью похвалилась она. – Со слоном!

Чаёвничать с замшей начальника ИЦ и её вольнонаёмными девочками мне не хотелось. К сладкому я равнодушен, да и время было дорого. Сославшись на отрядившего меня сюда тирана-следака из горпрокуратуры, я вежливо отказался. С демонстративным сожалением задержав нескромный комсомольский взгляд на объёмной груди капитанши. Дабы она заметила и прочувствовала всю мою печаль от этого вынужденного отказа.

– Тебе результаты общим порядком прислать или подождёшь? – с потускневшей улыбкой спросила она.

– Куда я денусь, конечно, подожду! – стараясь выглядеть грустным, ответил я.

Ждать пришлось минут пятнадцать. Для советского ИЦ, с его картонными карточками и огромнейшими, как ткацкие станки, барабанами, похожими на жатки комбайнов, это было очень недолго. Проделанную процедуру можно было сравнить с полётом на истребителе. Наконец капитан Лилия вернулась из машзала с двумя карточками и листком, исписанным от руки.

– Держи, – протянула она мне рукописную бумажку. – По твоей фабуле всего два попадания. Ничего не спутали. Первый – Сорокин Андрей, девяти лет. Дата обнаружения – семнадцатое июня указанного тобой семьдесят пятого года. Найден в лесном массиве за общественным туалетом в районе автовокзала. Второй – Лазарев Пётр, восьми лет. Дата – двадцать девятое августа и тоже семьдесят пятого. Найден в лесопосадке за Второй городской больницей. Оба уголовных дела числятся «баранками». Тут все их данные. С адресами и кто дело вёл. Эпизоды там объединили.

Я быстро пробежал глазами листок. Вот и всё. Колышки вбиты.

– Спасибо, душа моя! – преданно глядя в глаза кустодиевской барышни, выразил я ей свою искреннюю благодарность. – Ты меня очень выручила!

Будь я юнцом, то так бы и удалился. Но мудрый разум старого начальствующего бюрократа притормозил мою мышечную моторику.

– Ты здесь еще свои данные напиши! – сунул я ей бумажку назад в руку, – Полностью! Свои и еще, кого-нибудь, кого сама сочтёшь нужным! А я, если эта наколка выстрелит и те два эпизода мы поднимем, то я вас в рапорте укажу! Глядишь и поощрят!

Капитан архивно-учетных войск МВД СССР Лилия, машинально приняв от меня листок, недоверчиво прищурилась.

– Да ладно тебе! – отмахнулась она, – Сроду такого не было! Чтобы нас за чьё-то раскрытие отмечали!

Однако, секунду подумав, она всё же устроила шпаргалку на столе. И изящно изогнув спину, поворотилась ко мне своим роскошным крупом. Пока я любовался на её туго обтянутую казённой материей задницу, она что-то там дописала на неофициальной, но очень важной для меня справке.

– Держи! – повторно протянула она мне листок, – Вряд ли, что из этого получится, но всё равно спасибо тебе!

– Если что-то получится, я вам еще торт привезу! – от радости, что всё так быстро получилось, в запальчивости пообещал я. – Два торта!

И уже выходя от него, я окончательно понял, что теперь можно ехать к Алле не с красивой догадкой и не с размазанной по неуточнённым датам оперативной тоской, а с конкретикой. С двумя фамилиями. И с подтверждёнными местами событий. Но самое важное для работы привлеченного диспетчера – с установленными временными точками. А это уже совсем другой коленкор.

Из областного УВД я сразу же поехал в ПАТП.

Теперь всё вставало на место. Алла нужна была мне не для того, чтобы она за меня «раскрывала» преступление по путёвкам и табелям. Она не следователь и не опер. Она симпатичная женщина и по совместительству еще диспетчер. И к тому же умный человек. Пусть и женского рода. Который в отличие от меня, не понимающего специфики, знает досконально всю изнанку документооборота автобусной жизни.

На территорию предприятия меня запустили без расспросов. Или запомнили уже мою физиономию, или решили, что коли уголовный розыск заявился, то и хрен с ним! Лишний раз лучше не задираться. И правильно решили. Во дворе ПАТП всё шло своим ходом. Автобусы рычали, люди сновали. Поставив машину ближе к административному корпусу, я поднялся к диспетчерской.

По дороге ещё раз мысленно прикидывал, как правильнее мне следует мобилизовать Аллу на кропотливый и, самое главное, бесплатный труд. В том смысле, что умную женщину нельзя просто так взять и рекрутировать на безвозмездной основе. Для начала ей следует выказать своё полноценное, а самое главное, по-настоящему искреннее уважение. Иначе мне самому придётся корпеть в этом гадском ПАТП над залежами пыльных бумажек. И постигать науку о табелях, путевых листах и журналах водительских замен.

Барышня она неглупая и цену себе знает. И вряд ли просто так ей интересно будет перелопачивать архивную макулатуру. С другой стороны, при предстоящем вскорости её подкупе, переплачивать тоже не хочется. Впрочем, если это будет еще один торт или даже совместный поход в ресторацию, то меня это не сильно обременит. Ради подтверждающих мою версию данных, я готов и на более существенные траты. Как на материальные, так и на моральные. Честнее сказать – аморальные…

То, что эта девушка смотрит на меня с некоторой долей благосклонности, это я еще позавчера заметил. И потому какие-то мысли относительно формата благодарности ей от лица внутренних органов у меня уже присутствуют. В конце концов, мне не впервой затыкать информационные прорехи МВД собственным телом. Оно, конечно же, в какой-то степени это безнравственно и с Кодексом молодого строителя коммунизма никак не согласуется, но куда тут денешься?! Когда на кону стоит раскрытие двух тяжких преступлений?!

Однако, всё это сильно усложняется тем, что слишком уж она не дура, эта Алла Сергеевна Черненко. Такие не терпят обидного для любой породистой женщины возмездного флирта. Для них это не только пошло, но и оскорбительно. Таким искренний к ним интерес непременно подавай! Иначе хрен мне на блюде, а не её кропотливый и бесплатный труд на алтарь правосудия! Н-да…

Дверь в диспетчерскую была прикрыта, но не до конца. Я толкнул её и вошёл.

Алла сидела за своим столом и что-то быстро вписывала в журнал. В кабинете она была одна. Рядом трезвонил телефон. И, судя по тому, что она на него не реагировала, звонили не ей. Видимо, это была параллельная линия. На краю стола лежала пачка бланков. Всё помещение диспетчерской было пропитано деловитой собранностью. Которая бывает только в тех местах, где люди на протяжении всего дня не изображают работу, а действительно её выполняют.

Увидев меня, мадам Черненко не всплеснула руками и не расплылась в приторной приветливости. Просто подняла голову, внимательно на меня посмотрела и только потом отложила авторучку.

– Надо же, – сказала она спокойно. – А я уже решила, что вы, Сергей Егорович, из тех мужчин, которые сначала красиво смотрят, после этого обещают проявить внимание, а потом уже бесследно исчезают в тумане государственных забот.

– Алла, из вашего ареала могут исчезнуть только те мужчины, которые либо женаты по большой любви, либо законченные дураки! – с самым серьёзным видом ответил я, плотно прикрывая за собой дверь. – А я, слава богу, пока ещё не провалился ни в семейную жизнь, ни в клинический идиотизм!

– Пока? – приподняла она бровь.

– «Пока» я вставил исключительно из осторожности. Чтобы судьбу лишний раз не искушать и не злить. Она у меня женщина нервная и страх, какая капризная!

Алла одобрительно усмехнулась, как мне показалось, и кивнула на стул рядом с собой.

– Ну тогда садитесь, товарищ Корнеев!

Я сел. Она достала из тумбы своего стола термос и налила мне из него чай в гранёный стакан. И подвинула его ко мне ближе.

– Пейте, он уже сладкий! А то у вас вид слишком обеспокоенный. Будто вы с утра уже успели кому-то сильно испортить жизнь и вам на это ответили взвимностью.

– Наблюдательная вы женщина, Алла! Спасибо! – поблагодарил я барышню и поднёс стакан ко рту.

– Работа такая. А у вас разве нет? – задержала она на мне свой внимательный взгляд.

– Нет, у меня с этим всё проще! Следователь дал указание, я его и выполняю. Самому думать почти не надо! – отхлебнул я из стакана в меру горячего «купчика». – Ого! А чай-то вы вкусный завариваете! Если вы еще и борщ так же хорошо готовите, то тогда я, пожалуй, в квартиранты к вам проситься стану!

Гражданка Черненко посмотрела на меня с лёгким осуждением во взгляде. И с нескрываемым недоверием.

– Врёте вы всё, товарищ Корнеев! – с непридуманным сожалением вздохнула она, – Не из тех вы мужчин, которые ради тарелки борща к одиноко женщине на постой готовы сдаться! И про то, что думать вам сложно, вы тоже лукавите! Интересно вот только, зачем вы это делаете? – вроде бы всё с той же усмешкой, но серьёзным голосом произнесла она.

– Ничего от вас не скрыть, Алла! – сдался я, решив, что необходимую процедуру я уже соблюл, – Насквозь меня видите и всё понимаете!

– Не всё, – покачала головой она. – К сожалению. Но кое-что понимаю. Например, что сегодня вы пришли ко мне не только потому, что я женщина умная и приятная во всех отношениях… – с лёгкой грустью констатировала она объективную реальность.

– А, если и потому тоже? – решил я подсластить свой неромантический к ней интерес.

– Тогда это вам в плюс, – спокойно ответила она. – Но только в том случае, если опять не соврали. И, если по делу вы пришли всё-таки во вторую очередь.

Вот тут и начался нормальный разговор взрослых людей.

– Мне действительно ваша помощь нужна, Алла! – признался я, убрав с лица простоватую улыбку сельского недоумка.

– Я так и думала. Какая именно? – диспетчер Черненко так же приняла деловой вид.

– Архивно-бумажная, – сознался я в своих шкурно-корыстных мотивах, – Снова путёвки, табели и журналы подмен. Но теперь уже трёхлетней давности.

– Это сложнее, но ничего невыполнимого в этом нет… – после недолгой паузы ответила она. – Говорите точнее, какой период вас интересует?

Я достал свой листок с информацией, полученной в ИЦ УВД.

– Я понимаю, что придется покопаться, но у меня теперь точные даты есть! Поймите, Алла, дело серьёзное! Два похожих убийства мальчиков. Один девяти лет, найден семнадцатого июня семьдесят пятого за общественным туалетом у того же автовокзала. А второй ребёнок восьмилетний, был убит двадцать девятого августа того же года. А найден в сосновой роще за Второй горбольницей. Мне нужно знать, как эти две даты соотносятся с рабочим графиком Шабашова. Работал ли он в те дни?

Алла сразу посерьёзнела. Без театрального закатывания глаз и без женских ахов со вздохами. Просто лицо её, до этой минуты весёлое и светлое, вдруг потемнело.

– И вы думаете, что это тоже он? Наш Шабашов?

– Думать я могу что угодно, – уклончиво ответил я, не желая раньше времени сгущать краски, – Для того и хочу всё проверить, чтобы знать, а не догадываться!

Черненко постучала ногтем по своему бокалу с остывшим чаем. Подумала секунду-другую. И только после этого посмотрела мне в глаза.

– Если бы ко мне пришёл кто-нибудь другой и не по такому поводу, я бы его далеко послала! Но вам, похоже, повезло.

– В чём именно? – уже поняв, что девушка готова для меня поработать, задал я риторический вопрос.

– В том, что я, кажется, за это всё-таки возьмусь.

Я не стал размазывать свою удачу, смешивая её с громким выражением благодарности. Умной женщине, уже решившей помочь, вряд ли понравится такая суетливость.

– Только сразу предупреждаю! – строго посмотрела мне в лицо Алла. – Сейчас вы уедете отсюда ровно с тем, с чем приехали. Никакого результата сразу у меня для вас нет и быть не может. Мне ещё надо понять, что и где лежит!

– Я всё понимаю и заранее со всем согласен! Меня это устраивает! – заверил я самоотверженную женщину. – И готов соответствовать! Чем могу посодействовать процессу?

– Это хорошо, что устраивает. Потому что делаю я это не по приказу своего начальства. А просто по той причине, что вы мне нравитесь! Не настолько, чтобы я была готова испортить себе жизнь окончательно, но вполне достаточно, чтобы влезть в бумажную пыль.

– Алла…

– Не перебивайте. Мне так удобнее. И ещё – сюда, в диспетчерскую, я вам ничего таскать не буду. Я до вечера покопаюсь в архиве и, что сумею – подниму. А вы к восемнадцати-тридцати заедете. И всё, что я отберу, отвезём ко мне домой. Там всё просмотрим.

Она сказала это так спокойно, что придраться было не к чему. Просто взрослая женщина предложила мужчине удобный и приличный способ продолжить общение. Под предлогом интересующего его дела, разумеется. Но дело в подобных ситуациях всегда самый лучший предлог.

– Значит, вечером? – переспросил я.

– Значит, вечером. В восемнадцать-тридцать. И не опаздывайте! Я не люблю ждать мужчин. Особенно тех, ради которых приходится бесплатно копаться архивной грязи.

На том мы и разошлись…