Ночь я проспал крепко. Видимо, потому, что вчерашний день в сознании зафиксировался продуктивным и завершенным. Всё, что нам подфартило взять с ходу, мы взяли. И всё, что нужно было сделать исходя и взятого, сделали. Наверное, потому с утра в голове не скрипело и не зудело досадной тяжестью. От чего-то незавершенного.

К девяти мы с Игумновым уже сидели у Тютюнника на оперативке. Перед тем, как нажать на клавишу райотдельского селектора, он остановил взгляд на мне. Я поднялся со стула.

– А чего вы каждое утро сюда таскаетесь? – не шибко приветливо спросил он, – Откомандировали вас к Колычеву, вот и будьте при нём! А вот по вечерам, чтобы каждый день сюда к восемнадцати являлись! С добытыми за день результатами и с исчерпывающей информацией по делу. Всё, идите, я вас не задерживаю!

На том для нас с Игумновым оперативка в отделении уголовного розыска Октябрьского РОВД закончилась. Антон, правильно поняв мой короткий взгляд, тоже поднялся и под завистливыми взглядами остающихся оперов, мы с ним покинули кабинет майора.

Пока мы неспешно добрались до городской прокуратуры, утреннее совещание там подходило к концу. А у кого-то оно уже закончилось. Люди в тёмно-траурной форме с петлицами разного достоинства на мундирах уже начали заполнять коридоры надзирающего органа. Но дверь колычевского кабинета оказалась закрытой. Это означало, что он сейчас вместе с остальными следаками находится у зама по следствию. Или же вместе с оным, советник юстиции Колычев в данный момент времени сидит на докладе у городского прокурора. С подробным рассказом о своей блистательной победе над педофилом и убийцей.

В нескольких шагах от колычевской двери я не сразу заметил маленькую серую фигуру пожилой женщины. И сразу её узнал. Это была мать Виктора Фёдоровича Шабашова. Шабашова Таисья Ивановна. Стулья, стоявшие в ряд у стены были свободны, но она всё равно стояла на ногах и держала в руках холщовую котомку. Я уже шагнул в её сторону, но тут со стороны лестничной площадки в коридоре появился наш с Игумновым временный начальник. Он старался выглядеть озабоченно-усталым, но получалось у него это не слишком убедительно. Из данного наблюдения я сделал вывод, что начальство товарища Колычева, скорее всего, только что выразило ему своё полное удовольствие.

– Вы уже здесь? Что-то рано вы сегодня! Ладно, заходите! – удерживаясь в образе непримиримого борца с преступностью, уставшего от забот государственного масштаба, деловито распорядился он.

Оторвавшаяся было от стены Шабашова, поначалу подавшаяся в нашу сторону, растерянно застыла на месте. Я отвёл от неё глаза и вежливо поздоровался с младшим советником юстиции. Затем вместе со своим напарником прошел в кабинет следом за его хозяином.

Мы с Игумновым расселись за приставным столом друг напротив друга. И стали дожидаться, когда Колычев начнёт нам раздавать указания.

– Чай будете? – не глядя на нас и выкладывая из сейфа корки уголовных дел разной толщины, спросил он.

– Нет, спасибо, мы не хотим! – за обоих ответил я, – Там, в коридоре мать Шабашова. – не будучи уверенным, что следак заметил бабку, подсказал я ему.

– Знаю, она здесь с самого утра. Я когда на работу пришел, она уже на улице ждала, – помрачнев, сказал Колычев. – Передачку принесла и просит свидание с сыном разрешить, – раскладывая на столе подшивки дел, добавил он.

– Можно бы и разрешить… – краем глаза отслеживая реакцию следака, нейтральным тоном высказал я своё, ничего не значащее в этом кабинете мнение, – На ход следствия это никак не повлияет. А душевное равновесие Шабошова эта «колобуха», может, как-то и выправит.

Если честно, то душевное равновесие упыря мне было по барабану. Никуда он теперь не денется и вообще, от него теперь мало что зависит. А, если эксперты не подведут и дадут заключения, которые мы ждём, то пусть этот урод хоть намертво заткнётся. И даже на суде пусть ни слова не говорит! Дело не в Шабашове, мне просто было жалко его мать. У бабки и так жизнь не была розами устлана. Нищета и тяжелая работа, вот её беспросветная доля. То же самое у многих, но у тех хотя бы дети и внуки безнадёгу скрашивают. А тут и с этим полнейший звиздец…

– Корнеев, ты мне это зачем сейчас сказал? – замерев, со злым интересом вперил в меня взгляд младший советник юстиции, – Я, по-твоему, изверг, что ли? Или ситуацию по делу сам оценить не в состоянии? Чего ты тут спектакль разыгрываешь? Кто тут следователь, я или ты?

– Вы, Владимир Васильевич! – поднял я руки, давая понять, что сдаюсь, – Вы следователь и кабинет этот тоже ваш! А мы с лейтенантом Игумновым у вас на посылках.

Моя демонстративная, пусть и не совсем искренняя капитуляция сработала. Лицо Колычева слегка разгладилось. Но доброжелательным оно всё равно не стало.

– Мне говорили, Корнеев, что ты себе на уме и к тому же наглец! – с недобрым прокурорским прищуром глядя мне в лицо, поделился со мной следак чьим-то весьма спорным суждением, – Теперь я и сам это вижу!

– А вы не верьте никому, товарищ Колычев! Болтают злые языки! – я решил сходу не сдаваться и попытаться отстоять своё доброе имя и деловую репутацию эталонного советского опера, – Вы же сами знаете, кругом одни завистники! Им честных людей, таких как мы с вами, оболгать, что Игумнову дважды высморкаться! – не поворачиваясь к Антону, ткнул я в его сторону пальцем.

Не ожидавший от юнца из районной уголовки такого, граничащего с дерзостью словесного финта, прокурорский даже склонил голову набок. И в таком положении удивлённого тетерева секунд пять-семь меня разглядывал.

– Ну-ну… – не стал он продолжать дискуссию относительно моих пороков, – Ну раз так, то тогда у меня к тебе просьба есть! Ты ведь на колёсах?

Я, подозревая, что уже выбрал лимит лихого ухарства и ровно по этой причине, не открывая рта, утвердительно кивнул. Подтверждая свою колёсность и лошадность.

– Ну, вот и отлично! Ты бы вот, что, Корнеев… ты бы отвез гражданку Шабашову в СИЗО? – Если, конечно тебе на это дело бензина не жалко. А? Что скажешь?

После недавних обличительных речей товарища Колычева, которым он меня подверг минуту назад, сейчас он суровым не выглядел. Сейчас передо мной был не старший следователь городской прокуратуры, а самый человечный человек. Как дедушка Ленин.

– Так я и вас заодно могу захватить, Владимир Васильевич! – предложил я, давая понять, что благотворительность не чужда и уголовному сыску, – Вы же вроде собирались сегодня на тюрьму к нашему злодею? – ожидая ответа, вопросительно уставился я на младшего советника.

Колычев отрицательно покачал головой.

– Нет, Корнеев! Сам знаешь, наш брат следователь предполагает, а прокурор располагает! – прихлопнул он стопку дел, лежащих перед собой, – Ты же не думаешь, что в моём производстве только это убийство?! Короче так, товарищ старший лейтенант, моё начальство милостиво повелело часть дел передать коллегам. Чтобы я сосредоточился в основном на Шабашове. По всей видимости, у руководства всё же есть расчет на расследование нескольких эпизодов с его участием. А ты сам следственный хлеб ел и прекрасно понимаешь, что перед передачей, дела почистить надо. И в божеский вид привести! Так что сегодня никак у меня в СИЗО выбраться не получится, теперь только завтра смогу. А разрешения на свидание и на передачку я сейчас выпишу!

Я пожал плечами и мотнул головой, показывая, что готов выполнить почти любую просьбу нашего с Антоном бригадира. Который, к тому же, оказался немного лучше, чем я до этого о нём думал.

Получив на руки необходимые бумажки, я поднялся. Антон, глядя на меня, вскочил тоже.

– Игумнов, а ты куда собрался? – недовольно бросил следак моему напарнику. – Корнеев и один справится. А ты здесь, со мной останешься, с делами мне поможешь! Тебе это только на пользу пойдёт…

Игумнов посмотрел на меня, как собака, которую чужие люди забирают у её хозяина. А я в ответ на его взгляд только пожал плечами. Давая понять, что с товарищем Колычевым по таким мелочам лучше не спорить. Что у нас ещё будет из-за чего поругаться.

Выйдя в коридор, я подошел к Шабашовой. Бабка всё так же держала в руках свою тряпочную сумку. Бережно и цепко, будто в ней лежали не ношенное бельё с мылом и нехитрой едой, а остаток смысла её пребывания на этом свете. Я сообщил ей, что сейчас мы поедем к её сыну в тюрьму. В ответ она жалко улыбнулась и мелко закивала головой. Будто бы не верила уже в такую возможность.

До СИЗО мы ехали почти молча. Город уже вступил в фазу дневной активности. Общественный транспорт и грузовики чадили, а народ толкался на остановках. А на заднем сиденье моей машины сидела маленькая серая женщина. Крепко удерживающая на коленях холщовую торбу.

Заговорила она сама, уже ближе к изолятору.

– Сергей Егорович…

– Да, Таисья Ивановна? – взглянул я в зеркало.

– Он… как там?

– Живой, – ответил я, стараясь, чтобы голос звучал умеренно бодро. – Никто его не обижает. Наверное, и завтраком его уже накормили. Вы не переживайте!

Она кивнула. И до самой тюрьмы больше не проронила ни слова.

В СИЗО нас встретили буднично. Котомку с дачкой в нашем присутствии профессионально досмотрели. Открыли круглую картонку с зубным порошком и потыкали в неё шилом. Кусок туалетного мыла разрезали пополам. И хорошо еще, что конфеты-подушечки были без фантиков. Около десятка пирожков контролёр разломил до капустной и картофельной начинки. Рубаху, трусы, носки полотенце развернули, встряхнули и прощупали. Потом нас ещё минут пять продержали перед решетчатой дверью. Пока за нами не пришел хмурый продольный. Который отвёл нас в комнату для допросов. В такую же камеру, только вместо шконок в которой торчали из бетонного пола лавка вдоль стены и стол с двумя табуретками по разные от него стороны. Всё там было унылое, давно крашеное и настолько безликое, что на этом фоне даже люди казались условно живыми.

Шабашова ввели минут через десять.

За ночь и утро, проведённые в изоляторе он веселее не стал. Наоборот. Как-то осунулся лицом и ссутулился сильнее прежнего. И во взгляде у него вместо злобы остались лишь тоска и равнодушие.

Увидев мать, Виктор сперва даже не понял, кто перед ним. Потом он дёрнулся и сразу же отвёл глаза.

Таисья Ивановна села напротив и несколько секунд просто смотрела на него.

– Ну что, Витя, – произнесла она, наконец после тягостного молчания. – Здравствуй, сынок!

Шабашов поморщился, будто бы от приступа зубной боли.

– Мам, зря ты сюда пришла… – и, не выдержав материнского, полного жалости взгляда, отвернулся к мутному от пыли окну, забранному под потолком сразу несколькими решетками. – Не надо тебе сюда больше ходить! Очень тебя прошу!

– Что ты такое говоришь, Витенька! Как же мне не ходить? – тихо удивилась она. – Ты ведь мне самый родной! Один ты у меня, нет больше никого…

Шабашов от окна повернулся к матери, но ничего ей не ответил.

Я стоял у стены сбоку и в их негромкий разговор никак не вмешивался.

Старуха положила сумку и постелив на стол газету стала выкладывать из неё содержимое. Рубаха. Полотенце. Бельё. Продукты…

– Вот. Это я тебе пирожков напекла. Как ты любишь, с капустой!

– Зачем? – буркнул он. – Я ничего не хочу. Здесь кормят…

– Ну и ладно! Сам не хочешь, товарищей угостишь! – согласилась Таисья.

Сын опять ей ничего не ответил. Только уставился в стол, не замечая на нём ни конфет, ни пирожков.

– Ты чего же это наделал, а, Витя?! – спросила она уже другим голосом. Без выраженного надрыва, но так, что он всё-таки поднял на неё глаза. – Как же так, сынок?

– Мам, замолчи, пожалуйста! – лицо Шабашова в эту минуту перестало быть безжизненной маской. Оно перекосилось. Но не от злобы, как это было вчера, а так, словно он сейчас горько заплачет.

– Я и не начинаю, Витя… – еле шевеля безжизненными губами, почти неслышно прошептала старуха, – Да и как тут начнёшь, если всё уже закончилось…

Шабашов дёрнул щекой и отвернулся.

Пауза на этот раз вышла длинная. Потом он сказал хрипло, будто сам себе:

– Я не хотел, чтоб так…

Она не приняла эту фразу, не дала сыну спрятаться за ней.

– А как хотел? – жалобная гримаса, похожая на слабую улыбку, оживила сморщенное лицо Таисьи, – Как ты хотел, Витя? Ты ведь жизнь у того ребёночка отнял! А у него тоже мать была…

Шабашов замолчал. Теперь уже надолго. Потом вдруг сказал:

– Мам, ты прости меня, пожалуйста! – впервые за всю эту встречу поднял он открытый взгляд. На единственного ему родного человека. – Прости и это… не приходи больше сюда никогда! И на суд тоже не ходи! Я очень тебя прошу! И не бойся за меня…

Вот тут она впервые за весь разговор посмотрела на него не как на своего сына, а как на постороннего человека.

– Я уже отбоялась, Витя! – безразлично улыбнулась она неожиданно мудрой улыбкой. – Чего мне теперь бояться, если самое страшное с тобой уже произошло?

Сын поднял на неё глаза и тут же снова опустил. Наверное, прозвучавшие слова матери всё же пробились через слежавшийся пласт его звериной сущности.

– Всё, хватит! – лицо его неожиданно перекосилось в плаксивой гримасе, – Чего ты тут уши греешь? – сорвался он, развернувшись от матери ко мне и выплёскивая на меня всё, что за последние сутки накопилось в его черной душе, – Ждёшь, когда я опять что-нибудь лишнее наговорю?

Я с самого начала ожидал чего-то такого, поэтому встретил вспышку шабашовского гнева спокойно. И промолчал. Вместо меня в злодея одёрнула его мать.

– Не надо, сынок! – впервые за весь разговор повысила она голос, – Сергей Егорыч человек хороший. Он добрый!

Лицо Виктора мгновенно исказилось желчной ухмылкой. Но лишь на секунду-другую. Не дольше. После чего он окончательно сник.

– Да, мам, он добрый… Ты даже представить себе не можешь, насколько он добрый! Этот Сергей Егорыч… Куда уж добрее! Добрее, чем он, уже не бывает… И прошу тебя, пожалей ты меня, Христа ради! Я тебя очень прошу, ну не приходи ты больше сюда!

Когда мы с Таисьей Ивановной вышли из проходной СИЗО, она остановилась и повернулась лицом к зданию тюрьмы. Сначала я не понял её поведения, но секундой позже до меня дошло, что она так прощается с сыном. Теперь уже навсегда. Таисья стояла не двигаясь с места. Как мне показалось, глядя не на грубую кирпичную кладку здания в нескольких шагах от себя, а куда-то вовнутрь его. Будто ей нужно было время, чтобы что-то рассмотреть в глубине этого каменного монстра. До краёв наполненного человеческой злобой, горем и страданием.

– Таисья Ивановна, вас домой отвезти? – потеребив её плечо, решился я прервать тягостное молчание.

– Если можно… – очнувшись, ответила она. – А то у меня ноги что-то…

– Конечно, можно! – неожиданно для самого себя и совсем не к месту улыбнулся я.

Обратно я вел машину медленнее, чем сюда. Остановился я напротив входа в барак. Вышел и помог бабке выбраться из машины. Сомневаясь в том, что она самостоятельно сможет дойти, довёл до подъезда. Потом взял её под руку и повёл дальше, стараясь подстроиться под её мелкий шаг. Уже на ступеньках она вдруг остановилась.

– Сынок, скажи мне правду? Хорошо?

– Слушаю вас, Таисья Ивановна!

– Скажи… это всё? Витя… он совсем пропал?

Я не знал, что ответить этой несчастной старухе. Сказать, что прямо сейчас, после того, как доведу её до дверей, я сразу же поеду добывать доказательства еще двух смертей? Которые неизбежно приведут её сына к смертному приговору? В то же время, я каким-то неведомым образом понимал, что, если попытавшись успокоить Таисью, я ей совру, она обязательно это почувствует. Не найдя лучшего решения, я промолчал и шагнул вперёд, осторожно увлекая за собой несчастную старуху.