Перед выходом из РОВД нас уже ждал изрядно задроченный милицейской службой «москвич». От щедрот родного министерства закреплённый за отделением розыска. На нём выдвинулись Гриненко, Игумнов и криминалист. Колычев уселся ко мне, видимо соблазнившись более комфортабельными «жигулями». На собственном удобстве я не экономил и ресурса своего движимого имущества в интересах отечественного правоохранения не жалел. По казённым делам предпочитал кататься на своей машине. Во-первых, не люблю тесниться там, где имею возможность не тесниться. Даже, когда за свой счет. Во-вторых, своя техника, это еще одна степень свободы. Особенно в работе, где часто решает не только скорость передвижения, но и пространственная независимость. Это очень удобно, когда не надо толкаться в переполненном общественном транспорте. И когда не надо униженно клянчить у начальства на полчаса отделенную колымагу.

Город к этому часу в своём трудовом порыве ещё не полностью выдохся. Он даже начал заводиться в своей предвечерней фазе пиковой суеты. Не то чтобы вечер окончательно вступил в свои права, времени до него было ещё с запасом, однако дневная маята уже утратила прежнюю наглую бодрость. Зато у гастрономов и продмагов уже толпились самые расторопные домохозяйки, сумевшие пораньше свалить с работы. И на остановках уже сердито кучковались граждане с сумками и авоськами. Через приспущенное стекло бокового окна было слышно, как утробно порыкивали городские автобусы, отъезжая от остановок и светофоров. А у меня в голове почему-то всё равно крутилась не вся эта городская какофония, а одна маленькая баночка, которой никто из нас пока ещё не видел.

На территорию ПАТП мы заехали, как и полагается в таких случаях, сразу через ворота. Демонстрации моего удостоверения на это оказалось более, чем достаточно. Тащиться пешком через проходную и затем через полтерритории ПАТП к зданию АБК, к административно-бытовому комплексу, то есть, было глупо. Тем более, что у ворот нас уже ждал сменный механик второй автоколонны. Которого по моей телефонной просьбе предупредили заранее из приёмной директора. Мужик оказался из здешних старослужащих. И судя по его неотмываемым от мазуты рукам, и местами замасленной спецовке, самоличной возни с техникой он не чурался. К тому же по его проницательным глазам было заметно понимание того, что прокуратура и уголовный розыск на предприятие просто так не приезжают. Особенно под конец рабочего дня.

– Шкафчик Шабашова в дальней раздевалке, – поведал он, подойдя к нашей машине и узнав от Колычева, по какой нужде мы прибыли. – Пойдемте, я вас провожу. И двоих понятых я вам сейчас из новой смены выделю.

С понятыми повезло. Дали нам абсолютно трезвого слесаря и женщину-кладовщицу. Которая была трезвой по умолчанию. Из-за своей гендерной принадлежности. Оба потенциальных понятых, уже не молодых, по виду выглядели вменяемыми.

В раздевалке стоял обычный для таких помещений дух. Пахло бесплатно выдаваемым хозяйственным мылом, пропотевшей робой и влажным бетонно-плиточным полом. Иными словами, в мужской раздевалке автоколонны шибало в нос тяжёлым промышленно-мужским бытом. Который в раздевалках всех фабрик и заводов СССР к вечеру всегда пахнет одинаково.

Колычев, как только все участники предстоящего действа подошли к нужному шкафчику, быстро объявил обыск и объяснил понятым их процессуальную роль в данном мероприятии. Молчаливый эксперт, не теряя времени и не отвлекаясь на речи следака, деловито раскрыл свой чемоданчик. А я достал из кармана связку изъятых у злодея ключей.

Механик, выданный нам директором во временное пользование, несмотря на то, что находился он на своей привычной территории, выглядел скованно. Впрочем, чего тут удивляться! Одно дело числить у себя в колонне выпивоху, бабника или даже мелкого жулика и совсем другое – вдруг узнать, что у тебя под боком годами соседствовал такой вот упырь.

Шкафчик открыли ключом, который был на изъятой у Шабашова связке. Внутри железного пенала всё оказалось обыкновенным и обыденным. Никакой запрещенки. Запасная, сильно застиранная рубаха и летняя куртка от спецодежды. Явно нерабочая рубашка в крупную коричневую клетку и такие же чистовые брюки с поясным ремнём из искусственной кожи. В самом низу, на полу шкафчика, стояли видавшие виды кирзовые ботинки и кожзамовая сумка средних размеров. Парадно-выходную обувь, надо полагать, Витя оставил на себе.

А на верхней полке соседствовали термос и два бруска хозяйственного мыла. И на этом всё! Обычный набор советского пролетария. Не вороватого несуна и не пьяницы. Какие-либо товарно-материальные ценности, стыренные на родном автопредприятии, в шкафчике отсутствовали. Равно, как и стеклотара. С содержимым или без. Глянешь вскользь на такого примерного стахановца и хоть сейчас фотографируй его на доску трудовой славы. С подписью: «Скромный труженик автомагистралей». Но нас сейчас интересовала не плакатная биография любителя детей, а то, что он долгое время под неё прятал. И вот тут отдельно следует отметить, что делал он это вполне успешно.

Главного в шкафчике не оказалось. И меня это, если честно, не удивило. По одежде он не соврал. Значит, действительно унёс её домой. Тем не менее, и пустым этот выезд назвать было нельзя. В дальнем углу, под газетой, нашли запасной ключ от автобуса, аккуратно завёрнутый в бумажку, а ещё грязный носовой платок с него грязными и жирными пятнами. Не бог весть, какая улика, но в делах такого рода не брезгуют и меньшим. Потом каждая такая мелочь может лечь в общую мозаику доказухи. А может и не лечь. Но это пусть уже экспертиза и следователь решают, что для дела важно, и нужно, а что нет.

Автобус тоже тщательно осмотрели. Не потому, что кто-то всерьёз рассчитывал найти в нём мешок с доказательствами. А по причине того, что при преступлении такой тяжести, как никогда следует проявлять педантизм. Однако и автобус ничего интересного нам не дал. Пыль, жирная мазутная грязь, там, где ей положено быть и обычный шофёрский бардак. Впрочем, это тоже было по-своему показательно. Шабашов не был совсем уж конченым дураком и откровенным разгильдяем. Неумным – да, нравственно ненормальным – безусловно. Но не настолько тупым, чтобы хранить по месту работы то, на чём можно спалиться.

Из ПАТП мы выехали сразу, как только Колычев завершил оформление протокола обыска. Все, без исключения, найденные тряпки он изъял. На обратном пути к воротам я мельком увидел в окне диспетчерской Аллу. Она стояла и смотрела вниз. На нашу кавалькаду.

До шабашовского жилья добрались ещё засветло. Дом оказался не домом в обычном смысле этого слова, а двухэтажным бараком на краю Пролетарского района. С просторной общей кухней и удобствами в конце коридора. Кроме разнокалиберных кастрюль на четырёх газовых плитах и разномастного белья на верёвках, в кухне соседствовали пять или шесть столов. На которых я заметил несколько электроплиток и керосинок. Короче, все прелести коллективного счастья, от которого в людях рано или поздно появляется тихое смирение или желание удавить кого-нибудь за лишний шум от керогаза, все они здесь присутствовали.

Как я и прикидывал по дороге в адрес, жильцы этой «вороньей слободки» уже начали подтягиваться к месту своей прописки. От упомянутых плит по коридору тянуло варёной картошкой, пережаренным луком и социальным равенством. Традиционно и скрепно присущим советскому барачному бытию. Бытию, которое давно перестало быть временным и потому уже ни на что не жалуется. А, напротив, широкой и уверенной поступью шагает к светлому будущему. Неустанно и от пятилетки к пятилетке. Твёрдо зная из телевизора и газет, что коммунизм с его изобилием для каждого советского человека, который уже не за горами. И ждёт, если не за ближайшим поворотом, то уж точно, за следующим. Просто надо еще немного затянуть пояса и еще чуток потерпеть…

Понятых мы взяли тут же, на месте. Одного мужика отловил Стас, когда тот вышел в коридор подышать свежим воздухом через папиросу, второго, в солдатской майке и пиджаке поверх неё, притащил со двора Антон Игумнов. Немолодую, но поджарую женщину из местного коммунального актива, которая от одного только слова «обыск» ожила и расцвела, никто не рекрутировал. Но она самостоятельно самомобилизовалась и от товарища Колычева дальше, чем на три шага уже не отходила. Всем своим видом показывая, что отгонять её бессмысленно. Потому, что ничего приятнее и увлекательнее в этот вечер от жизни она уже не ждёт, и не хочет. В принципе, для таких дел она самое то. Пусть будет на подмене, если что-то пойдёт не так. По крайней мере, коснись что, в обморок она не рухнет.

Дверь с номером девять нам открыла мать Шабашова. Маленькая, серая, в выношенной кофте поверх тёмного платья. Я ещё до её первого вопроса понял, что она человек не скандальный. Такие обычно не орут и не бросаются на милицию, целясь ногтями в глаза волкам позорным. Как всегда беспричинно схватившим её кровиночку. Нет, у таких женщин беда сначала высушивает и старит лицо, а уже потом добирается до голоса.

– Что случилось? Что-то с Витей? – глядя сразу на всех нас и переводя выцветшие глаза с одного на другого, спросила она тихо. Не кого-то, из напротив неё стоящих спросила, а воздух перед собой.

Колычев сухо и коротко пояснил несчастной женщине причину нашего визита. И показал постановление на обыск. С печатью и подписью горпрокурора. Разъяснил порядок обыска и сообщил, что её сын задержан. Всё по форме и очень вежливо.

Пока он говорил, я смотрел на эту старуху. И думал, что сейчас ей, за какие-то считанные минуты из простой советской матери предстоит превратиться в мать, всем ненавистного нелюдя.

Комнатка метров пятнадцати оказалась необыкновенно чистой, но бедной. Такая чистота бывает там, где нормальное человеческое веселье давно уже не фонтанирует. Такая чистота, это иногда единственный способ сопротивляться расползанию мира в женской голове. Коврик у кровати, самовязанная салфетка на допотопном телевизоре с водяной линзой. Сервант с посудой, которой наверняка пользуются только по великим праздникам. В углу рядом с дверью эмалированный таз на табурете, застеленным газетой. И круглый стол посредине комнаты, покрытый клеёнкой, а не скатертью.

И вот в этой вопиюще скромной и упрямо опрятной комнатушке нам сейчас предстояло искать следы мерзости. От которой даже у меня в душе выли собаки.

– Таисья Ивановна, покажите нам, пожалуйста, где у вашего сына его рабочая грязная одежда лежит? – держа в руках открытый паспорт тётки, спросил Колычев. – И нерабочая тоже.

– В комнате. Под моей кроватью, в корыте лежит, – пожав плечами, ответила мать младшего Шабашова сразу, не задумываясь. – Я пока ничего не трогала. В субботу стирать буду.

Что ж, в коммуналке и без стиральной машины, которая есть не в каждой семье, стирка, это ритуал. Свой день, свой таз и своя очередь к плите. Потом своё корыто и свои часы, когда можно воду греть, не собачась с соседями. Если у неё суббота, значит, до субботы это тряпьё и лежит там, где его бросил Витёк.

За ширмой, из-под железной кровати с никелированными шишками на спинках, вытащили корыто из оцинковки. В котором помимо иных вещей, нашли тёмную мужскую рубаху и брюки. Несколько пар носков и двое семейных трусов, такой же сомнительной свежести. Еще не постиранные заботливой мамкой, не замоченные и не вывернутые наизнанку. На рубахе у манжеты сидело въевшееся пятно, на мой взгляд, неорганического происхождения. А на брюках, в районе колен была заметна зелень и обычная грязь. Затёртая, но различимая невооруженным глазом. Эксперт сразу оживился.

– Граждане понятые, я вас попрошу подойти сюда ближе! – потребовал Колычев.

Далее последовала скучная процедура, в результате которой рубашка и брюки были упакованы в один плотный свёрток. И опечатаны полосками бумаги с оттисками прокурорского круглого штампа «Для пакетов». После чего Колычев и понятые поставили на нём свои автографы поверх бумажных лент.

Потом, двигаясь по часовой стрелке, перешли к стоящему у стены шкафу.

Полки за стеклянными створками осмотрели быстро и ничего интересного там среди старых газет и стопки журналов «Работница», не нашли. Выдвинув нижний ящик, я расположил его для удобства на столе. Под любопытными взглядами понятых и непредусмотренной регламентом общественницы, я начал поочерёдно доставать из него, и выкладывать на стол бесполезные для следствия предметы.

Гора хлама росла, но того, что хотелось увидеть, не было. Пока я не достал из опустошенного ящика рукавицу. Обыкновенную и без пары. Внутри неё прощупывалось что-то весомое и цилиндрически округлое.

– Понятые, сюда смотрим! – поперёд батьки Колычева, взбодрил я скучающих мужичков. – Нам бы пальцы зафиксировать! – уже к эксперту обратился я, протягивая ему голицу.

Тот осторожно принял её из моих рук и, будто фокусник из цилиндра, вытащил на свет стеклянную баночку с жестяной закруткой. На этикетке русским по серому было написано единственное крупное слово. «Вазелин». Весь остальной текст показался мне мелким, до полной его нечитаемости.

Где-то внутри меня чувствительно ёкнуло, но вслух я ничего не сказал. И Колычев тоже держался и никак не обозначил своего отношения к находке. Для двух соседей, которых мы взяли понятыми, и для Таисьи Ивановны, это был просто ещё один предмет из числа прочего изымаемого добра. Какой именно вес она имела для следствия, знать им было незачем.

– Граждане понятые, подойдите ближе, – ровным голосом произнёс Колычев, не меняя выражения лица. – В протокол вносим: стеклянная баночка с металлической крышкой, заводская этикетка, надпись «Вазелин». Обнаружена внутри рукавицы, находившейся в нижнем ящике шкафа. Всё верно?

Оба соседа подошли, посмотрели, кивнули. Один – худой, с сединой на висках и въевшимся в усы табачным цветом – даже не задержал на находке взгляда. Второй, который франт в пиджаке поверх майки-алкоголички, нагнулся чуть ниже, но тоже, разумеется, ничего особенного для себя там не увидел. Эксперт упаковал посудину в отдельный пакет и отложил в сторону.

Таисья Ивановна стояла у кровати и отрешенно следила за нашими действиями. Вид у неё был уже не испуганный, а потерянный. Похоже, она давно перестала понимать, что именно для нас важно, а что нет. Всё происходящее для неё слилось в один сплошной позор. С баночкой закончили быстро. Колычев перечитал текст, который внес в протокол. А я ещё раз оглядел комнату и сказал, обращаясь к Игумнову.

– Теперь снимаем чемодан с антресоли.

Мать Виктора Шабашова подняла на меня слезящиеся болью глаза.

– Там что-то есть? – спросила она тихо.

– Сейчас посмотрим, – за меня ответил Колычев. – Освободите стол! – велел он Стасу.

Гриненко начал торопливо складывать всё вытащенное из ящика барахло обратно.

Никакой сыщицкой прозорливости в наших действиях сейчас не было. Про антресоль и про чемодан сам же Шабашов и проговорился. Тремя часами раньше, когда я его без всякой жалости и сострадания плющил в райотделе.

А в это время Антон снял таз и поставил его на пол. Потом подтащил табурет под антресоль, залез на него и открыл обе створки. После чего вытащил оттуда небольшой жёсткий чемодан. Старый, тёмно-коричневый, с металлическими уголками и такими же замками. Обычная вещь этих времён.

– Ставь на стол, – распорядился Колычев.

Чемодан положили на клеёнку. Замки оказались запертыми. Я перебрал ключи на связке, изъятой у задержанного злодея, и третий, самый маленький, подошёл. Замки открылись легко. Сначала первый, потом второй. Значит, чемодан не чужой и не забытый много лет назад под потолком, а вполне рабочая нычка здешних квартиросъёмщиков.

Сверху в нём лежали старые вещи: майка, шарф и под ними газета… Я вытащил всё это добро и приподнял сложенную вчетверо газету.

Под ней лежали двое детских и несомненно, ношеных трусов.

Они были аккуратно сложены стопкой. Обычные сатиновые. Практически одного размера. Тёмные, простые, мальчишечьи. Просто двое детских трусов в запертом чемодане на антресоли. В комнате на несколько секунд стало тише.

– Понятые, смотрите внимательно, – охрипшим голосом проскрежетал им побледневший Колычев.

Оба мужика и самостийно самомобилизовавшаяся общественница вплотную притиснулись к столу. Худой помолчал и, поняв что-то нехорошее, отвёл глаза в сторону. Второй смотрел дольше, потом тоже отступил на шаг. Вопросов никто из них не задал.

Таисья Ивановна сперва не поняла, что именно лежит в чемодане. Потом увидела и, коротко охнув, медленно осела на кровать. Хорошо, что она стояла у самой кровати, успел я подумать.

– Это что? – спросила она почти шёпотом. – Откуда это?

Колычев ей не ответил. Только кивнул эксперту и начал дальше заполнять протокол.

Эксперт работал спокойно, без выражения на лице. Подготовил отдельный пакет, дождался, следователь закончит описание. Дождавшись разрешающего кивка, взялся упаковывать найденное. Под трусами больше почти ничего и не оказалось.

Обыск после этого мы всё-таки продолжили и довели до конца. По второму кругу для очистки совести осмотрели шкаф, еще раз заглянули под обе кровати. Но уже без прежнего фанатизма. Потому что главное, за чем мы сюда пришли, уже лежало на столе. Или шуршало в опечатанных пакетах.

Когда Колычев закончил с протоколом, ознакомил с ним понятых и хозяйку, за дверью уже гремела обычная вечерняя жизнь барака. По коридору бегали дети, со стороны кухни доносилась женско-мужская ругань, хлопали двери соседских комнат. Барачная жизнь шла своим коммунальным чередом.

– На сегодня всё, – когда все и везде, где надо расписались, сказал Колычев матери задержанного. – Если понадобитесь, я вас приглашу!

Шабашова только кивнула, не глядя ни на кого из нас.

Понятых отпустили, предупредив, что при необходимости их тоже могут вызвать. Оба пообещали явиться по первому зову. После чего спешно удалились делиться сенсацией с барачной общественностью. Хотя, скорее всего они уже безнадёжно опоздали. Поскольку анемично-костистой волонтёрки уже с минуту, как след простыл.

Стас собрал упакованное, эксперт закрыл свой чемоданчик, и мы вышли.

Уже на улице Гриненко негромко сказал:

– Кирдык ему! Теперь уже не отвертится!

Во дворе уже темнело. Возле подъезда стоял «москвич» с мирно дремлющим водителем внутри. Воздух пах осенней сыростью, угольной пылью и кухонным дымом из распахнутых форточек барака. Всё изъятое сразу уложили в машину. Колычев снова сел ко мне.

До райотдела добрались уже в сумерках. Изъятое мы не рискнули оставить в машине и всю добычу подняли сразу к Тютюннику. Сам хозяин кабинета был на месте и, судя по напрягшемуся лицу, еще не знал, что из квартиры Шабашова мы вернулись не с пустыми руками. На столе у него лежали корки литерного дела и стоял недопитый стакан чая, уже успевшего остыть.

– Ну? – коротко спросил он, едва мы вошли. – Нашли что-нибудь?

Колычев ничего ему не стал пересказывать на словах. Только достал из портфеля и положил на стол протокол обыска. И кивнул на пакеты, уже разложенные на столе для совещаний…

Тютюнник быстро пробежал глазами текст, потом откинулся на спинку стула и зло выдохнул через нос.

– Ясно, – произнёс он, окаменев лицом. – Корнеев, а ну-ка распорядись, чтобы его сюда подняли!

Минут через десять помощник оперативного дежурного, отвечающий за камеры, привёл Шабашова. Тот вошёл в кабинет розыска уже не так, как днём. Тогда он ещё пытался делать вид, что понимает меньше, чем это есть на самом деле. А теперь было видно – он осознаёт в полной мере, что обратно этот день для него не отмотается.

Игумнова тоже находился в кабинете. Стоял у двери и не отсвечивал. И это было правильно. На четвёртый день службы в милиции в разговоры взрослых воспитанные стажеры не встревают. Ибо по сроку службы не положено. Стой рядом и впитывай. И беги, куда пошлют.

Я сел напротив Шабашова и сказал:

– Ну что, Витя. Побывали мы у тебя дома.

Он пожал плечами.

– И что?

– И ничего! Посмотрели внимательно, потом порылись по твоим сусекам и всё, что нам было нужно, мы нашли, Витя! Ты, Витя, оказывается ко всему еще и фетишист!