– Буду… – еле слышно прошелестел он в ответ.

Я придвинулся к нему ближе. Не так, чтобы уже в лицо дышать, но достаточно, чтобы он не только глазами меня видел, а чувствовал всей своей шкурой. И шкура эта, между прочим, уже начала кисло пахнуть не потом даже, а именно страхом.

– Слушай сюда, Витя, – сказал я тихо, почти по-доброму. – Раз уж ты у нас решил поумнеть, давай не будем портить этот настрой. Сейчас ты мне быстро назовёшь все места, где лежит то, что относится к тому дню и к этому мальчишке. Всё, что угодно и без утайки. И учти, один раз соврёшь – я замечу. Второй раз соврёшь – сильно пожалеешь! Причём глубоко и очень неформально! Понял меня?

Он кивнул. Неуверенно, но уже без прежней тупой заторможенности. Значит, до мозжечка дошло. Или, во всяком случае, начало доходить.

Я приготовился слушать, но тут между красноречием утырка и моими благодарными ушами вклинился Тютюнник. Неожиданно и неконструктивно.

– А теперь, Шабашов, – произнёс он начальственно, внятно и медленно, – Теперь ты, падаль, внимательно послушаешь и меня! – словно тяжелые голыши, выплёвывал он слова, – С этой минуты и впредь, чтоб больше никаких стонов про досадную ошибку! Про ментовский оговор и про тяжёлую жизнь советского труженика! Поздно уже жопой тебе крутить и фантазировать, что соскочить сможешь! Сейчас будешь отвечать на все вопросы, которые тебе зададут в этих стенах! Потом приедет следователь и всё оформит. А мы ему в этом поможем по мере своих сил. А, если на этом этапе ты вдруг начнёшь юлить и от уже сказанного отказываться, то я тебе обещаю, сука, – ты сам очень скоро попросишь, чтобы тебя быстрее расстреляли! Усвоил, мразь?

– Да… Я всё понял… – глухо из себя выдавил Витёк-потрошитель.

– Одежда где? – чтобы прервать запоздалый и теперь уже даже вредный выпад майора, сразу же вклинился я в разговор после короткого ответа упыря. – Та, в которой ты в день убийства был?

Своего начальника я перебил осознанно и намеренно. Сказать, что после своего признания Шабашов стал мне более симпатичен, было бы совсем неправильно. Это, если мягко сказать. Но в то же время десятилетиями культивируемый профессионализм брал своё. Время, когда надо было давить, как физически, так и морально на упыря, оно уже минуло. Сейчас, без особой и объективной на то нужды, Шабашова ломать не следует. До нужной нам кондиции он уже и так сломлен. Если этот процесс продолжить, то маятник может качнуться в обратную сторону. Не обязательно, но может. Бывали прецеденты. И тогда мы с ним горько наплачемся. Потому что замкнётся, упрётся и следователь ничего толком не закрепит. Главный подвох в том, что он не грабитель и не вор. А унас пока на него только наше чутьё и его признание. И, чего уж там, вырванное не совсем корректно. Это значит, что обыск, вполне возможно, ничего нам не даст. Ровно потому, что его интерес к жертвам совсем не материального характера. И по этой причине обилием вещдоков обыск, скорее всего, нас не порадует. Так что, налаженный контакт со злодеем, посредством которого пока еще как-то удаётся его держать на поводке и разматывать, стоит дорого. И так вот, грубо по-слоновьи, рушить его не следует.

– Чего молчишь? Одежда та где, я тебя спрашиваю?! – не отпуская инициативы, многозначительно и не скрывая неудовольствия, взглянул я на Тютюнника. И тот меня вроде бы понял правильно.

– Дома… – облизнув тонкие губы, после секундной задержки ответил упырь. – В комнате… Там за ширмой у матери корыто с крышкой стоит. Под кроватью. Что стирать, она туда складывает.

– А почему это барахло еще не постирано? – спросил я, уже почти заранее понимая бытовую механику ответа.

– Мать… – сглотнул он. – Она обычно по субботам стирает… Её очередь. Воду на кухне греет и стирает. Раньше субботы нельзя…

Что ж, нормальная бытовая правда счастливой советской жизни. В коммуналке, в которой, кроме туалета и холодной воды, иные удобства не предусмотрены, стирают не по вдохновению. А по оговорённому с соседями графику. Там на всё свой день, свой таз и своя очередь к плите. И свой стульчак к общему унитазу. То есть, если у витиной родительницы стирка согласована с коммунальным сообществом на шаббат, то это означает, что до ближайшей субботы всё его грязное тряпьё нас неминуемо дождётся. Оно будет лежать и ждать нас там, где Шабашов его положил. И никакая трагедия мира её график движения к чистоте не изменит.

– Что ещё дома есть? – продолжил я аккуратно наседать на окаянника.

– В столе… в нижнем ящике… там банка…

– Какая банка, Витя? – потопил я его с конкретикой, – Не тупи! Чего ты мямлишь, как дефективный партизан в гестапо? Рожай уже, что за банка?

– Вазелин… – еле слышно сказал он.

Вот тут у меня внутри неприятно щёлкнуло. Иногда самое мерзкое в нашей работе всегда не неожиданность. А наоборот. Когда то, что ты где-то глубоко уже почти знал, всё-таки подтверждается.

Початая баночка вазелина у тихого и бесцветного водителя автобуса. Вот и весь, так сказать, психологический портрет советского труженика. Никакого тебе модернизма. А в довесок к нему голая, липкая, стеклянная дрянь в книжном ящике.

– Ещё? – не отставал я.

Он замялся. Совсем ненадолго. Но достаточно для того, чтобы я снова увидел не раскаявшегося человека, а ту же скользкую тварь, только уже с зажатым в тисках хвостом. Эти всегда пытаются торговаться даже тогда, когда торговаться уже нечем.

Я взял со стола гранёный, как стакан графин и без замаха, но крепко поставил его перед самым носом паскудника. Графин глухо стукнул по столешнице. А Шабашов дёрнулся так, словно это ему по голове графином прилетело.

Он долго молчать не стал. Уже не мог.

– На антресоли… в старом чемодане…

– Что именно? – спросил Тютюнник.

– Трусы там…

Вот и всё. Одна детская вещь, спрятанная дома. Банка в столе. И его одежда, ещё не дошедшая до субботней стирки. Всё. Этого уже хватало и для следствия, и даже для приговора.

Тютюнник повернулся ко мне:

– Звони Колычеву. Вы с Игумновым к нему приказом прикреплены, вам его и тревожить. Скажешь – задержали подозреваемого по Баунову, что он начал сдавать места по вещдокам. Короче, Скажешь ему, что нужны неотложные обыски. Либо он к прокурору за санкцией бежит, либо сам пусть оформляет как неотложные! И пусть криминалиста из городского УВД прихватит! Наш на краже работает.

– Понял, – кивнул я и шагнул к городскому телефону, расположенному на его столе.

Тютюнник тут же снял трубку со второго бездискового аппарата. Такой случай он мимо себя, разумеется, никак не пропустил бы. Не для того начальник уголовного розыска носит на погонах большие звёзды, а в голове амбиции и служебное честолюбие, чтобы потом кто-то другой первым сообщал наверх о такой удаче. Добытой им потом и кровью.

Пока я дозванивался до Колычева, Тютюнник коротко, сухо и с плохо скрываемым удовлетворением поговорил сначала с Захарченко, а потом, когда я освободил городской номер, позвонил еще куда-то наверх. Уже не вдаваясь в детали, но так, чтобы все заинтересованные старшие товарищи поняли – у Октябрьского РОВД сегодня в активе не просто раскрытое особо тяжкое с лицом, а задержанный по резонансному делу.

Положив трубку, он указал Гриненко на Шабашова:

– Этого – низ в камеру! Дежурному обязательно скажи, чтобы содержали отдельно от всех! В адреса он с вами не поедет. А то ещё начнёт там впадать в истерику и соблюдение социалистической законности в отношении себя требовать!

И это уже была нормальная, взрослая речь. Не рассерженного мальчика, но мужа. Точнее, начальника отделения розыска. Не киношно-сериальная пена, а реальная и обыденная арифметика. Главное злодей уже сказал. Теперь его надо крепко держать при себе. Под замком и под присмотром. Чтобы, во-первых, не дал заднего хода раньше времени, а во-вторых – не устроил нам потом в адресах жалобной оперетты в расчете на спонтанную помощь сердобольной публики.

Поднявший трубку громко заверещавшего аппарата майор, выслушав чьё-то короткое сообщение, пояснил, глядя на стул, с которого увели.

– Колычев звонил. Сказал, что выезжает к нам. Еще сказал – ждать и ничего до него не предпринимать. Эксперта он сам подхватит из ЭКО УВД.

Через пару минут, когда я покинул кабинет начальника, чтобы сходить побрызкать в конец коридора. Когда возвращался после бескровной мокрухи, ко мне подошел Боря Гусаров. Лицо у него было уставшее, но почти спокойное. То есть нормальное оперское лицо под конец удачного рабочего дня.

– Ну? – спросил он. – Злодей поплыл?

– Пошёл трещинами, – ответил я. – В сознанке! И на улику указал. По шмоткам, в которых он в тот день был, вообще красиво вышло – Сам еще не замыл, а мать его только по субботам шматьё стирает. А до субботы мы, слава богу, не дотянули!

– Это уже дело, – порадовался подошедший Стас. – На обыска, я так понимаю, мы после приезда следака поедем? В гараж к злодею будем заезжать?

– Обязательно. При таком тяжком мимо шмона ни одной норы злодея пропускать нельзя. Кто знает, что там у него храниться может?! Поэтому шкафчик в раздевалке, автобус…

– Тютюнник тоже с нами в адрес поедет?

– На хрена это ему?! Зачем ему пчелы, если мёд уже у него? Он уже своё главное дело сделал – наверх кому надо давно позвонил. Он начальник, в пробздетых трущебах ему делать нечего.

Мы постояли пару минут без слов. Просто хотелось помолчать, чтобы выйти из уже не актуального настроя. В коридоре отделения УР продолжала шелестеть негромкая, но деятельная оперская жизнь. Озабоченные инспектора время от времени сновали из кабинета в кабинет, кого-то приводили, кого-то, наоборот, отпускали.

У меня в голове уже выстраивался маршрут. Сначала долбанное ПАТП. Потом коммуналка в двухэтажном бараке на краю района. И оба этих места нужно будет проехать и отработать быстро. Но добросовестно и без лишнего шума. Потому что время ещё рабочее и люди на своих рабочих местах. А вот, когда после автобусного парка мы уже доберёмся до шабашовского жилища, там снова не будет пустынно. Барачные жители уже успеют вернутся домой после созидательного труда на благо родины.

Колычев приехал в Октябрьский минут через двадцать. Не один. С ним на «угловой» этаж поднялся эксперт-криминалист из ЭКО городского УВД. В милицейском мундире капитанского достоинства. Сухощавый, молчаливый очкарик со штатным экспертным чемоданчиком в руках. Который он, несмотря на его немалый вес, почему-то прихватил с собой из их машины. Видимо, не доверив его сохранность водителю. У очкастого капитана было лицо давно переболевшего всем на свете человека. Спокойным и для эксперта вполне подходящим. Впрочем, хороший эксперт-криминалист и не должен быть похожим на нервически-творческую личность. По моему глубочайшему убеждению, он должен походить, как этот вот мужик, на аккуратного слесаря-интеллигента с неоконченным высшим образованием. Которого почему-то допустили к человеческим порокам в научных целях.

Колычев выглядел совсем по-другому, нежели во время нашей с ним первой встречи. Без присущей ему прокурорской осанки и без очевидного желания поиграть в центральную фигуру. Что ж, это не только объяснимо, но и нормально. После совместно пролитого пота, люди мы теперь друг другу не совсем посторонние. И демонстрировать нам фасон городских заоблачных высот, резона ему нет никакого. Да и некогда в такие игрушки сейчас играть. Охотничий азарт, он штука такая… Во-первых, она заразная и присущая не только милицейским. А, во-вторых, умный следователь, неважно, будь он ментовским или прокурорским, статусом своим без нужды не бравирует. А младший советник юстиции Владимир Васильевич Колычев, дураком, по моему неискушенному мнению, не является.

– Где он? – нетерпеливо поинтересовался следак, поравнявшись со мной.

– Внизу, в чулане, – ответил я. – Начал говорить. В износе и убийстве малолетнего Баунова признался. И вроде бы не пуржит. Содержится один. Прикажете поднять его сюда? – кратко поставил я в курс событий бригадира.

– Слушай, Корнеев, ты ведь наверняка с его слов что-то записал? – бросил на меня пытливый взгляд Колычев, – Дашь посмотреть?

Я вжикнул замком папки и, достав два листочка и протянул их прокурорскому.

Следак быстро прочитал всё, что было на обеих бумажках, прищурился и коротко кивнул.

– Я пока это у себя придержу, в разговоре с задержанным пригодится! – не спросил, а поставил меня в известность юстиции советник. И бессовестно сунул мои бумажки в свой портфель. – И я, пожалуй, с тобой соглашусь, начнём мы с его места работы! – мотнул он головой, согласившись с коротким планом мероприятий, который я набросал на одной из экспроприированных им бумажек. – Потом уже обыск по месту жительства. Эксперт у нас есть, а понятых ты уж, Корнеев, будь любезен обеспечить по месту!

– На адреса злодея не берём, – как бы вопрошающе, добавил к его словам я. – Вот, ей богу, Владимир Васильевич, смысла в этом нет, ничем такой геморрой не оправдан!

– Не глупее тебя, Корнеев! – сухо одёрнул мой порыв старший следователь. – Допрошу и назад его в камеру, пусть здесь ждёт. Под приглядом пусть пока содержится. Потом, в зависимости от результатов допроса и обысков, приму решение. Но, думаю, сразу на два месяца закроем. Ты ведь тут ничего не натянул из воздуха? – постучал он ладонью по своему портфелю, в который минуту назад схитил мои шпаргалки.

– Обижаете, товарищ Колычев! – неодобрительно покачал я головой, – Здесь вам не городская прокуратура! Мы в нашем Октябрьском РОВД процессуальные нормы блюдём! И соцзаконность по отношению к задержанным свято почитаем. Неукоснительно, можно сказать!

На эту мою вольность, им же и спровоцированную, прокурорский никак и ни чем не проявился. Не огрызнулся и даже косо на меня не посмотрел.

– Поприсутствовать на допросе не хочешь? – вместо этого примирительно спросил он.

Я сделал вид, что задумался. Хотя наперёд знал, что не важно, хочу я того или нет, а на допросе гражданина Шабашова быть обязан. Не просто немым укором и представителем всех скорбящих от лица потерпевших, а видимым и осязаемым побудителем. Побудителем не идти в отказ. Не играть в молчанку и, если что-то говорить следователю, то только правду и ничего, кроме неё.

– Ну не знаю… – решил я изобразить непонимание и не отказывать себе в мужественном кокетстве, – Если вам это так необходимо…

– Ты, Корнеев, ваньку-то не валяй! Чего ты ломаешься? Ты же сам на это дело в группу просился! Твой Шабашов сейчас, как только нового человека в интеллигентных очках увидит, так и переобуется! И новую песню запоёт! Такой перспективы ты не допускаешь?! – вдруг ни с того, ни с сего взъярился младший советник, – Первый допрос подозреваемого по такому делу, это тебе, что, шутки, что ли?! Ты не зли меня лучше, Корнеев! Я не всегда таким добрым бываю! Бегом давай его сюда! И сам, чтоб был!

Его внезапная вспышка гнева меня улыбнула. Товарищ Колычев, наверное, сейчас думал, что он меня окоротил и даже напугал. А я, между тем радовался, что он таки раскусил мою подначку. Значит, младший советник еще башковитее, чем я полагал до этого. А это не может не радовать. Как и то, что я, кажется понял его психомоторику. И, если это так, то при крайней необходимости можно будет иногда корректировать его реакции и, соответственно, его поведение. Манипулировать, иными словами. Но ему об этом догадываться, а, тем более, знать, ни в коем случае, не нужно.

Шабашова подняли из камеры в течение пяти минут. Начальник уголовного розыска Октябрьского РОВД вновь не поскупился и для допроса предоставил свой кабинет. В соответствии с распоряжением старшего следователя, я тоже был там. Расположившись на расстоянии вытянутой руки от задержанного. Моё присутствие на самом деле было даже не оправданным, а необходимым. Исподволь бросая на меня косые и в немалой степени беспокойные взгляды, Шабашов не успевал задуматься о смене своей позиции. И отвечал на вопросы следака с достаточной откровенностью. А Колычев, в свою очередь, заглядывая в мои записи, в нужной трактовке и последовательности эти вопросы задавал.

Когда всё закончилось и, прочитав свои показания, Шабашов везде, где нужно подписал протокол допроса, все находящиеся в кабинете, не стесняясь друг друга, выдохнули. Кто-то громче, кто-то совсем тихо, как я. Осталось дело за малым. Провести результативный обыск.