Среди прочего шума беспокойной автовокзальной жизни подъезжающего межгородника мы не услышали. Шабашов на этот раз оказался по-немецки пунктуален и из расписания не вывалился. Его красно-белый лобанчик львовского производства показался у въезда на площадь автовокзала с улицы. Потом он неспешно подрулил к перрону и встал так плотно к невысокому пандусу, что я даже мысленно похвалил водителя за его мастерство.

– Вот и мы своего счастья дождались, пошла массовка! – тихо и ни к кому конкретно не обращаясь, сообщил всем нам вечно весёлый Боря.

Передняя пассажирская дверь автобуса открылась. Из салона начали выходить люди. Две тётки с сумками, мужик в блеклой куртке, солдатик без багажа и ещё кто-то. Они спускались, стремясь побыстрее выйти из надоевшей за долгую дорогу консервной банки в свободное пространство, не глядя на водителя. Для пассажира шофёр почти никогда не бывает таким же, как он, человеком. Обычно он просто управляющая часть автобуса, но только одушевлённая. Наверное, именно поэтому Шабашов так удобно и долго прятался внутри профессии. Последним вышел он.

Невысокий, сухой, в тёмной фланелевой рубашке. С большой блондинистой, даже почти рыжей головой на узких плечах. И с тем же, как весь сам, самым бесцветным лицом. С которого зло никогда не кричит о себе заранее. А просто тихо и не привлекая к себе внимания живёт. Как ленточный паразит в жопе потомственного скотовода.

Он спустился на перрон, неторопливо обошёл свой автобус, попинал заднее колесо. Потом вернулся в салон, закрыл изнутри створки двери и вылез наружу с водительской стороны. Неторопливо замкнул ключом дверь и повернулся в сторону автовокзала. Затем так же медленно двинулся в сторону прохода, рядом с которым наша милицейская засада, рассеявшись среди снующей толпы, изображала непричастность к происходящему.

Когда искренне любящий детей гражданин Шабашов шагнул в прямую, но короткую кишку прохода, мы к нему и двинулись. Со всех сторон и все разом. Организованно, но на неискушенный взгляд хаотично.

Не бегом и не явно целеустремлёнными скачками. Я вышел слева, Тютюнник отрезал путь спереди, Гриненко начал приближаться с другого бока, Игумнов дышал сзади, Гусаров закрыл проход.

– Ну, здравствуй, Шабашов! Уголовный розыск. Руки сюда давай! – подступил к нему с фасада Тютюнник, держа в обеих руках кольца наручников.

Даже с учетом полнейшей очевидности события, свой крах он осознал не сразу. Или понял всё слишком поздно. А, может быть, сознание его не хотело принимать такой реальности. Во всяком случае, дёрнулся он сперва назад, к автобусу. Инстинкт вообще хороший помощник в таких ситуациях. Хоть и не всегда сочетается со здравым смыслом, и логикой. К своей привычной скорлупе, если она у него есть поблизости, человек бросается даже тогда, когда уже ничему не верит и ни на что не надеется. Вот и Шабашов, за полсекунды придя в себя, попытался метнуться к своему автобусу.

Я врезал гадёнышу, стараясь от всей души попасть по печени. Игумнов, как и договаривались, подхватил его правую руку. Стас Гриненко навалился сзади. Шабашов, даром, что был по своей ублюдочной природе узок туловом, оказался необычайно вёртким. Не обратив, как мне показалось, никакого внимания на мой удар, резко дёрнулся в сторону. Без стона или вскрика. По-рыбьи безмолвно. И, крутясь, как вьюн, попытался выскользнуть из рук, его фиксирующих. Как ни странно, но эта беззвучная борьба озлила меня сильнее любого крика и мата. Если обычный злодей подобного толка при задержании обычно верещит, орёт и матерится, то этот всё делал молча. Он и сейчас сопротивлялся так, будто оставался пустым, скользким, как сопливый ёрш и прозрачным, как дым.

– Стоять! – рыкнул Тютюнник.

И тут я почувствовал, что Шабашов оживился еще сильнее и уже не просто вырывается. Правая рука, которую ему всё-таки удалось вырвать у Антона, пошла вниз слишком целенаправленно. Не в пустоту и не для того, чтобы кого-то из нас оттолкнуть, а прямиком в карман. Так как в таких случаях и с такой устремлённостью фасуемый контингент обычно тянется за колюще-режущими или стреляющими предметами, далее церемониться я не стал. И не колеблясь, применил универсальный аргумент активной самообороны советских колхозников. Посредством безжалостного соприкосновения своего правого колена с тестикулами лесного нетопыря. И одновременно с этим перехватив его кисть, крепко вжал её ему же в бок. А уже тогда, не отпуская шоферюгу из тисков, сунул свободную руку в карман его брюк.

– А это у нас что за рабочий инструмент? – сказал я, когда пальцы нащупали холодный металлический стержень.

Из штанов урода я вытащил отвёртку. Но непростую, а превращенную с помощью электронаждака в коварную зэковскую заточку.

– Такая нам в хозяйстве и самим пригодится… – тяжело дыша, буркнул Гусаров, не отпуская пленённого. – Надо будет эту пику под протокол изъять и эксперту направить. Глядишь и холодняком признает!

– В машину! – после тщательного досмотра задержанного скомандовал наш командир.

Нас уже видели. У диспетчерского окна кто-то застыл с бумажкой в руке. Буфетчица по-страусиному вытянула шею, напрочь забыв про свою негоцию. Две тётки на лавке перестали спорить. Но всё это было уже неважно. Всё самое главное уже состоялось. Злодей крепко зафиксирован в крепких оперских руках, а не бежит в толпу, размахивая холодным оружием колющего действия.

– Что случилось? – крикнул кто-то издали в нашу сторону.

– Кино снимаем! – ответил Гусаров любопытствующим, не оборачиваясь. – Про шпионов.

Когда заталкивали Шабашова на заднее сиденье, он тихо сказал:

– Вы ошиблись, товарищи! – без тени возмущения, как это обычно принято у честных бродяг при аресте, неуверенно попытался призвать нас он к милосердию, – Я ни в чем не виноват!

Я наклонился к нему.

– Нет, Витя, это не мы, это природа ошиблась! И ошибка эта случилась не сегодня, а сильно раньше. Когда тебе, сука, на белый свет из мамы вылезти позволила!

До Октябрьского РОВД мы добрались минут за двадцать. Когда всей толпой поднимались на этаж уголовного розыска, Тютюнник прихватив за рукав, меня притормозил на лестничной площадке между следствием и «углом».

– Ты в фарт оперской веришь, Корнеев? – задал он мне вопрос, который я меньше всего ожидал от него услышать. Но, несмотря на это, ответить на него всё же решил честно.

– Верю, товарищ майор! – бесхитростно признался я в идеологически чуждом молодому строителю коммунизма предрассудке.

– Вот и я верю! – непонятно зачем, ответил мне встречной откровенностью Тютюнник. – Поэтому, раз попёрло тебе с этим раскрытием, то и не хер судьбу искушать! Не дай бог, эта сука сейчас упрётся и в отказ пойдёт! Короче так, Корнеев, вдвоём с тобой злодея колоть будем! Без лишних затей и по старой схеме! Я добрый, ты злой! Пошли! – решительно двинулся майор вверх по ступеням.

Когда мы дошли до кабинета начальника розыска, там уже томились все участники сегодняшнего танцевального водевиля. Включая главного действующего лица, лесного упыря Шабашова.

Я придвинул стул почти вплотную к задержанному и сел напротив. Колено к колену. Тютюнник же устроился с другого боку. С видом незлого человека, который при определённых обстоятельствах может и выслушать, и понять, и даже дать шанс облегчить душу. В таких играх «злой» тратит гораздо больше нервов и душевных сил. А все пенки снимает потом «добрый». Зато комбинация почти всегда срабатывает. Так преступнику гораздо проще и легче поверить, будто у него ещё есть какой-то выбор.

Шабашов сидел на своём стуле спокойно и не ёрзая. Так сидят люди, привыкшие много часов подряд удерживать задницу на одном месте. Но безразличия в его взгляде всё же поубавилось. Он, наверное, и сам до конца еще не понимал, в какой именно момент жизнь его необратимо рухнула.

Тютюнник начал ровно, без демонстративного нажима.

– Ты три дня назад работал? – неторопливо спросил он. Дождавшись утвердительного ответа, задал следующий вопрос. – Где и в котором часу рейс закончил?

– На автовокзале, – ответил Шабашов не сразу. – В третьем часу последних пассажиров высадил.

– У диспетчера автовокзального отмечался?

– Да. – задержанный снова не вышел за рамки немногословия.

– После отметки у тебя было время, – сказал Тютюнник. – Куда отлучался с территории?

Шабашов опустил глаза. Я видел, как у него дёрнулся кадык. В глазах у него проявилось злое упрямство. По всем канонам норов его следовало немедленно обнулить.

Ударил я его коротко, кулаком под рёбра. Без замаха, но чувствительно. Жулик охнул, согнулся, и я тут же взял его за плечо, чтобы он не съехал с табурета на пол. Тютюнник, наблюдавший за происходящим, даже бровью не повёл.

– Не тяни резину! Куда ходил? – майор задал следующий вопрос.

– За туалет, – хрипло выдохнул Шабашов. – В посадку.

– Зачем, если не секрет? – подняв брови домиком, очень натурально удивился мой начальник.

– По нужде, – немного продышавшись, ответил утырок. Даже не удивившись тупости милицейского вопроса.

– Дальше! Что было потом? – Тютюнник с терпеливым безразличием продолжил изучение шабашовской физиономии.

Но тот уже отморозился, упрямо поджав губы. Видимо, решив отмолчаться.

На этот раз я дал ему ладонью по уху. Сложенной лодочкой. Такой удар не только лишает человека слуха с одной стороны мира, но и сильно его деморализует. И, что немаловажно, не оставляет никаких следов.

Голова у него мотнулась, как у тряпичной куклы, а глаза на несколько секунд расфокусировались. От внезапно нанесённого урона его вестибулярному аппарату, Шабашов на несколько секунд утратил связь с окружающим пространством. Его пальцы вцепились в край стула так, будто бы он вознамерился на нём переплыть через бурную реку.

– Там кто был? – спросил Тютюнник. – Кого ты там встретил?

– Не молчи, паскуда! – придвинув своё лицо вплотную к его, посоветовал я, – Иначе сейчас еще больнее будет!

– Мальчик, – прохрипел он.

– Что, мальчик? – стараясь сохранять невозмутимость, напрягся «добрый» разводящий.

– Там был мальчишка…

– Ты сам к нему подошёл?

Шабашов кивнул.

– Что потом?

Вот тут он снова полез в паузу. Не в размышление, нет. В паузу, как крыса в спасительную щель. Под доски пола. Я только немного двинулся, и он сразу это почувствовал. Испугался, но всё же попробовал рискнуть и отмолчаться. Тогда я ударил второй раз под то же ребро, куда уже прикладывался раньше. Только после этого он глухо выдохнул:

– Повёл его.

– Куда?

– Дальше в лес.

– Продолжай! – попросил Тютюнник, всё так же ровно и не повышая голоса.

Шабашов замотал головой. Лицо у него стало серым и влажным. И каким-то по-мышиному мелким. Люди подобного склада, как я давно заметил, в страхе делаются меньше размером. Как бы…

Он опять молчал. И на этот раз молчал упорно. Я ударил его ещё, снова в бок и сильнее прежнего. По-хорошему надо было бы продолжать, пока он не свалится со стула или не заскулит, упрашивая тирана, безжалостно его избивающего, остановиться. Но я решил не рисковать. Потому что был и такой вариант, что он замкнётся. Надолго. И тогда его только уродовать по-настоящему. Его-то не жалко, но не то место и ситуация не та. Поэтому я решил поверить утверждению, что сначала всё-таки было слово. И по старой доброй схеме начал давить на психику упыря.

Повернув голову к Тютюннику, я взглядом попросил его пока не вмешиваться в игру.

– Ты, Витя, наверное, думаешь, что я сейчас об тебя руки свои отбивать стану? – опять приблизившись вплотную, принялся я иезуитски сочувственным голосом грузить Шабашова. – Думаешь, что потерпишь какое-то время, а потом закатишь глаза, упадёшь на пол и тебе сюда скорую вызовут? А то и вовсе от тебя отстанут? Думаешь, небось, что закосишь на побои и через лепил скорой отсюда на больничку соскочишь?

По тому, как пленный изувер нервно сглотнул слюну, опять дёрнув острым кадыком, и обреченно покосился на меня, я понял, что, если и ошибся в своём предположении, то несильно, и не намного. Примерно в этом направлении и думал любитель мальчиков, и лесных прогулок.

– Нет, сученыш, больше я твою печень массировать не буду! – ласково пообещал я ему, – Пожалуй, я тебя впредь и пальцем не трону! Я сейчас следака прокурорского сюда приглашу и он тебя сначала допросит, а потом не сходя с места сто двадцать вторую тебе выпишет! На семьдесят два часа. Это, если ты ему признательные показания сразу же не дашь. Ведь ты же понимаешь, что дело серьёзное и, если ты здесь, то домой ты уже сегодня по-любому не попадёшь? – я внимательно всмотрелся в белёсую харю педофила, отслеживая самые микроскопические движения его лицевых мышц.

Сосредоточенная настороженность клиента подсказала мне, что я на правильном пути.

– А пока тебя здесь прокурорский следак допрашивать будет, я к тебе в гости наведаюсь! Сначала домой, а потом и в раздевалке твой шкафчик перетрясу! И автобус твой тоже очень вдумчиво обшманаю!

У дебила на лице не дрогнул ни один мускул. Именно потому, что он дебил. Но это ничего, сейчас мы его взбодрим!

– Ты ведь, как нам известно, мужчина опытный и сиженный? – проникновенно продолжал я вещать в лицо напрягшемуся от такой интимной кулуарности Шабашову, – Судя по учетам, судим ты по малолетству за кражу соцсобственности. Я не ошибаюсь, Витя, всё правильно я излагаю?

Не тратя времени на ожидание ответа, я продолжил свою речь.

– И отбывал ты тоже на малолетке, пока тебе восемнадцать не стукнуло! – улыбнулся я жульману без малейшей эмпатии, – Это только потом, Витя, ты на взросляк уехал и там в зону поднялся. Всё верно?

Внимательно слушавший экскурс по славным вехам своей биографии Шабашов, затравленно кольнул меня недобрым прищуром. Мне это понравилось. Потому что советская малолетка, это самая страшная жесть после ежовско-сталинского ГУЛАГа. В чем-то вплоне сравнимая с Освенцимом. Да, в советской малолетке нет расстрелов, печей и газовых камер. Но то, что там творят несовершеннолетние зверьки друг с другом, не снилось даже гестаповцам. В их самых кошмарных снах. Даже самый жестокий беспредел женских зон сильно уступает той жести, которая творится в лагерях СССР для несовершеннолетних преступников.

Шабашов пока еще моего посыла не понял, но уже насторожился. Кривиться от доставленной мною боли он не перестал, но думать о ней забыл.

– Я, Витя, времени не пожалею и сам тебя в казённый дом отвезу! Окажу тебе такую честь! – снова выпустил я на своё лицо недобрую гримасу, – Сначала к «куму» с тобой зайду, а потом и до самой «хаты» тебя провожу! Лично! Я, гражданин Шабашов, всем «красным» и «черным» в этом заведении вот эти картинки покажу! – как колоду карт, вытащил я из внутреннего пиджачного кармана тонкую стопку фотокарточек. Которую я на время выпросил из дела у старшего следователя Колычева. Хорошо, что уголовное дело пока что пребывает в откровенно сыром виде и в фототаблицу он их еще не вклеил.

– Сюда смотри, Витя! Смотри и думай! – бросил я веером на стол черно-белые картинки. На которых с разных углов и ракурсов была запечатлена фигурка одного и того же маленького мальчика. Неживого и лежащего на пожухлой траве со спущенными штанами.

И без того блеклое лицо сидящего передо мной мужика начало сереть. Потом он судорожно всхлипнул и неожиданно завыл так, что дверь кабинета резко распахнулась. И в неё из коридора ворвались Гриненко, и Гусаров. Да так и застыли, едва перепрыгнув порог.

Не отвлекаясь на безбилетную публику, я горстью крепко уцепил лесного упыря за бесцветную прическу и задрал его подбородок к потолку.

– Я слово тебе даю, сука! При своих товарищах! – непроизвольно снизив голос до свистящего шепота, сипел я в выпученные от ужаса глаза, – Как сейчас сказал, точно так и сделаю! И «кума» попрошу, чтобы хату он тебе побольше подобрал! И, чтобы в ней как можно больше детных бродяг сидело! У этого пацана, Витя, вся жопа в вазелине была, когда я его в морг отвозил! Я на двести процентов уверен, что ты этот вазелин не выбросил! А раз ты его не выбросил, тварь, значит, я его обязательно найду! И тогда, Витя, химико-биологическая экспертиза вымостит тебе прямую дорогу к стенке! И ты мне поверь, через дурку у тебя тоже не получится спрыгнуть! Потому что никто тебя, Шибашов, психом не посмеет признать! Ни за какие посулы и деньги! Ты же водитель автобуса, тварь! Первого класса водитель! Значит, насквозь вменяемый!

– Ччч-то-оо вам от меня на-д-до?! – перхая, запинаясь и путаясь в соплях, и не с первого раза смогла задать мне свой вопрос эта бледная моль, – Чег-го вы от меня хотите?

Теперь торопиться с торгом было бы глупо. Я и не торопился. Тем более, что требования свои относительно репараций я уже давно сформулировал.

– Ты, Витя, прямо сейчас и прямо не сходя с этого места, всё нам расскажешь! Честно и до самых мизерных мелочей! – начал я излагать свои законные требования, – Это раз, Витя! – отпустив его бесцветные вихры, я вытащил из кармана платок и принялся брезгливо оттирать руку от вырванных волос и пото-жирового сала. Зрительно поискав под столом урну, я обнаружил её не под, а сбоку, то есть перед своими глазами. И выбросил в неё осквернённую тряпицу, – Потом, сука, – развернулся я к автобусному чикатиле, – Потом ты сам, своим собственным поганым ртом расскажешь мне, где у тебя та чертова жестянка с вазелином заныкана! Дома, в автобусе или, может, она в раздевалке. Это два! И третье, Витя! Когда сюда заявится прокурорский следак, ты всё то, что честно рассказал и еще расскажешь нам, поведаешь и ему! Так же добровольно и со всеми интимными подробностями! И тогда до суда сидеть ты будешь живым, и, может быть, даже относительно здоровым! И жопа твоя, тварь, черенка от швабры и арестантских херов не познает!

Глаза донельзя расстроенного упыря застыли на одной точке. На моём скомканном платке, который я выбросил. Заметив краем глаза ошарашено взирающих на нас с Шабашовым зрителей, я без какого-либо сострадания пнул того по коленке рантом ботинка. Это его моментально взбодрило и вернуло в сознательность.

– Ну, что, Витя, будешь сотрудничать со следствием? – нахмурился я, впившись взглядом в его лицо.

– Б-буду… – еле слышно прошелестел он в ответ.