Копычевв не обманул, кипятка он для нас с Игумновым, действительно, не пожалел. От пачки грузинского чая, протянутого ему Антоном вместе с конфетами, советник юстиции брезгливо отмахнулся. И без какого-либо стеснения достал откуда-то снизу из-под столешницы початую коробку со слоном. Эвон, как, индийский! Значит, неплохо у него с продснабжением поставлено… А с другой стороны, на то она и прокуратура! Да к тому же еще и городская! Нешто им по чину сушеный силос придорожного чапыжника, вовнутрь себя потреблять?! Мой глазастый и всё замечающий напарник, даром, что он институтский препод, а ни разу не дебил из штукатурного ПТУ. Увидев колычевские запасы элитной по советским меркам заварки, всё сразу понял. И обиженно поморщился. Но своей уязвлённости товарищу Колычеву выказывать не стал.

Пока пили чай, сколь-нибудь значимых тем мы не поднимали. Всё, что нужно для дела, уже было проговорено. Доверительно и обстоятельно. Досёрбав свою дозу крепкого «купца» и поблагодарив советника за хлеб-соль, я поднялся со стула. Антон, с сожалением посмотрев на пузатый керамический чайник с настоящей индийской заваркой, изведённой нами лишь наполовину, последовал моему примеру. В том смысле, что тоже встал и от себя исторического «спасиба» так же не пожалел. На моё вежливое предложение сходить и помыть чашки, Колычев отмахнулся. А Игумнов с облегчением выдохнул. Поняв, видимо, кому по сроку службы будет поручено мыть эти чертовы чашки.

До Октябрьского РОВД мы добрались как раз к тому часу, когда личный состав посматривал уже на часы и готовился переместиться в столовую. Тем более, что служили в этом богоугодном заведении сплошь реалисты. Отлично понимающие, что регулярный и своевременный обед, как и коммунизм, им гарантирован в лишь в теории. Что в любой момент начальство может вместо приёма пищи, обеспечить выездом на какое-нибудь происшествие в отдалённой точке района. Или еще каким-нибудь изощрённым способом лишить харчевания.

Игумнова я сразу же, как только вошли в здание, отправил в наш кабинет. Под присмотр Гриненко. Антон хотел было возразить, но вовремя вспомнил, что в прокуратуре сегодня уже постоял коридорным украшением более часа. А вспомнив, испытывать судьбу вторично не стал. Избавившись от напарника, сам я пошёл к Тютюннику.

Мне повезло и начальник уголовного розыска оказался в своём кабинете. Постучав для порядка в дверь и услышав разрешающее «Да!», я вошел. На столе у майора лежала портянка графика дежурств оперов на следующий месяц, А в руках он держал листок ШТ. И стопка литерных дел, которые он, как мне думается собрал у себя для проверки, тоже лежала на его столе.

Тютюнник поднял на меня глаза.

– Здравствуй, Корнеев! Проходи, чего ты, как неродной? Присаживайся! – указал он мне рукой на ближайший к себе стул.

Голос у него был ровный и не шибко строгий. Это у Тютюнника почти всегда означало, что ругаться он начнёт не сразу.

Я сел.

Тютюнник несколько секунд рассматривал меня тяжёлым начальственным взглядом. Потом постучал пальцем по бумажке, на которой я разглядел какие-то незнакомые мне фамилии.

– Ты мне скажи, молодой гений розыска, это у нас теперь такая новая форма работы? Сначала районный опер с прокурорским следаком ставят на уши две соседние области, потом меня из городского «угла» начинают спрашивать, кто у нас тут такой самый умный и чрезмерно прыткий! Ты поясни мне, Корнеев, сделай такую милость, почему я узнаю о твоих подвигах последним? Или я уже в этом райотделе не розыском руковожу, а паспортным столом?

– Не последним узнаёте, товарищ майор. Просто не самым первым… – как смог, постарался я разбавить претензию начальства. И да, тут следует признать, что претензию начальник «угла» вывалил мне вполне обоснованную.

– Ты мне тут свою хитрожопую арифметику давай, не разведи! – поморщился оскорблённый неведением начальник. – Или ты на самом деле думаешь, что вот так запросто можешь майору Тютюннику мозги засрать?! Особенно когда мне то из города, то из самой области начинают задавать вопросы? И заметь, не по существу дела, а по поводу дела! Чувствуешь разницу?

Он откинулся на спинку стула.

Я не стал суетиться, юлить и строить из себя недоумка. Когда начальник подразделения разговаривает с тобой вот так, без топота и без привычного начальственного рыка, это почти всегда означает, что он по-настоящему недоволен. И сейчас хочет только одного – услышать, насколько глубоко ты успел влезть в задницу непроглистогоненного афроамериканца.

– Разницу чувствую, товарищ майор, – ответил я спокойно. – И именно потому к вам сейчас и зашёл. Пока пустые разговоры не превратились в тенденцию! В необратимые последствия, то есть…

– А не поздновато ли ты, Корнеев, спохватился? – не переставая разглядывать меня, Тютюнник взял со стола сигаретную пачку. – Мне сегодня с десяти утра из города начали звонить и очень вежливо спрашивать, что это у меня за ударник социалистического сыска такой завёлся. Который чужие области палкой в израненные бока тычет!

Он произнёс это ровно, почти лениво, но чувствовалось, что от этой нарочитой ленцы зреющая неприятность только прибавляет в весе. От своих доверенных корешей из отделения розыска я знал, что орать Геннадий Дмитриевич Тютюнник всегда умел и поныне умеет знатно. С душой и обильным использованием витиеватых, хоть, и непечатных оборотов. И еще мне было известно, что когда он начинал разговаривать тихо, и соблюдая приличия, это уже само по себе означает, что недоволен он самым серьёзным образом.

– Не тыкал я никого, товарищ майор! Наговаривают на меня! – обиженно возразил я. – Ни палкой, ни чем-то иным! Это Колычев после моей доверительной беседы с Шабашовым три самых обыкновенных запроса по соседним областям отправил и всё! По аналогичным преступлениям, совершенным в отношении несовершеннолетних. Чтобы проверить, соврал он мне или нет.

– А он, значит, тебе много чего наплёл? – слегка склонил набок голову Тютюнник. – Ты, оказывается, у нас великий мастер по ломке упырей?

– По нашим ничего он не наплёл! Всё, что он рассказал, всё в цвет попало! По убийству Баунова и по двум старым, которые еще с семьдесят пятого нераскрытыми «кренделями» зависли! Всё сошлось, товарищ майор! Со всеми частностями и мелкими деталями! По времени, по местам и по личностям потерпевших. Потому и сочли, что, и по соседним землям наш злодей также не врёт. Соответственно и запросы туда отправили! Колычев, то есть, отправил… – быстро поправился я.

– И?

Неприязненная угрюмость постепенно начала сходить с недовольного лица майора. Но её место тут же заняла нешуточная озабоченность.

– А вот дальше уже началось нехорошее. Вместо того чтобы спасибо сказать и за уже отловленного фигуранта обеими руками ухватиться, соседские товарищи вдруг занервничали. Слишком уж болезненно и, я бы даже сказал, как-то неестественно занервничали!

Тютюнник молча вытянул из пачки сигарету, но передумал и прикуривать её не стал. Повертел в пальцах и положил поверх пачки. То ли здоровьем своим внезапно озаботился, то ли мысли его перескочили в другую колею.

– Давай, короче! – буркнул он. – Не растекайся. Чего у вас из реального на руках?

– На руках у нас три местных трупа. Баунов и, как я уже сказал, два убийства трёхлетней давности. Ну и признание Шабашова по нескольким иногородним эпизодам. Но это уже не нашего региона земля. Три соседние области. И по времени сильно размазано, лет семь он по ним куролесил. Но, опять же, это с его слов! Редко куролесил, но метко. Но еще раз повторяю, пока это только его голословное признание. Документальных подтверждений у нас пока нет. Поэтому я и не хотел раньше времени перед вами хвалиться.

– Кому ты баки забиваешь, Корнеев?! Хвалиться он, видите ли, не хотел раньше времени! – передразнил меня Тютюнник. – Вы меня, начальника районного розыска, в этом раскладе за мебель придержать решили? – он усмехнулся не спуская с моего лица тяжелого взгляда. – Что ж, удобно устроились! А я потом объясняю старшим начальникам, почему это у меня в отделении опера начинают играть в самостоятельных сыщиков!

И тут был прав Тютюнник. И спорить с ним по этому поводу было бы не только глупо, но и вредно. Потому что начальство больше всего раздражает не проступок подчиненного, а его стремление отбрехаться и выкрутиться там, где вина его уже доказана. В этом случае начальство такое поведение расценивает как личное оскорбление. Справедливо полагая, что подчинённые его держат за недоумка.

– Виноват, товарищ майор! – сказал я. – Признаю свою ошибку! Надо было к вам прийти раньше. Но по сути мы тоже не гуляли впустую! Мы как раз пытались сделать так, чтобы потом вам не пришлось отбиваться от всех сразу и с пустыми руками. Ну и, чтобы свои холки от намыливания хлоркой уберечь.

– И как, получилось? Я сейчас не про ваши холки, я про фактуру? Как вы с вашим Колычевым собираетесь с соседями разруливать?

– Пока ещё полной ясности нет. Но шанс оставить дело в прежних мозолистых руках у нас есть!

Майор недоверчиво прищурился.

– Это какой же такой шанс?

– Если хотя бы по одному из иногородних эпизодов мы добудем хоть одну крепкую бумагу, подтверждающую признания Шабашова, дело оставят у Колычева! Это мне твёрдо и со всей ответственностью пообещали! – не отводя глаз, медленно и очень серьёзно произнёс я. – Сами же понимаете, пока жулик у нас и пока он даёт признательные показания, отдавать его никому нельзя!

Я отметил, что при этих словах Тютюнник уже не просто внимательно слушал. По его глазам я увидел, что он начал думать в нужном мне направлении. Как нормальный, то есть, готовый ввязаться в драку начальник розыска. А не как начальник, обиженный на самостийное поведение своего обнаглевшего подчинённого. Я это заметил сразу. У него даже лицо чуть изменилось. Оно не смягчилось, нет, оно стало собраннее и решительнее.

– То есть, ты хочешь сказать… – проговорил он медленно, – Что, если коллеги из числа соседей так рано задницами заёрзали, то там у них по шабашовским похождениям может оказаться нехорошее? Что-то похуже обычных висяков?

– Именно, товарищ майор! – кивнул я. – Намного хуже! Висяки, да, висяки штука неприятная, но не смертельная! Из-за них никто бы свой анус рвать не стал!

– Чего?! – недоумённо и, как я понял, ничуть не притворяясь, сдвинул брови майор. – Чего не стал бы рвать?

– Жопу! – коротко перевёл я начальству благородную латынь на сермяжный русский. – Анус, это обыкновенная жопа, товарищ майор! Только по-нашему, по-мордовски! – раздражать и без того уже уязвлённое сознание шефа своей просвещенностью я счел неуместным. При данных обстоятельствах.

– И ты полагаешь, что они теперь будут интенсивно спасать свои жопы? – поинтересовался милостиво удовлетворившийся моим объяснением Тютюнник.

– А чего им ещё спасать?! – пожал я плечами. – Не процент же раскрываемости за давно уже прошедший отчетный период?! Если бы там обычные «баранки» висели в их архивах, то они бы уже на всех парах сюда летели! С наручниками и с надеждой на халяву поднять раскрытие. И не по краже или «бакланке» какой-то, а по особо тяжкому преступлению! Уж точно, не устраивали бы шаманские танцы с бубнами и не пытались бы факультативно давить на бедолагу Колычева. И сидящий в нашем СИЗО и даже уже разговорённый нами Шабашов был бы им нужен до зарезу! Как горячая вода вшивому зеку в бане! А раз они пошли к нам окольными ходами, значит, не всё там у них чисто! Я, товарищ майор, полагаю, что кто-то из тамошних товарищей уже успел за шабашовские трупы красиво отчитаться!

В ответ мне Тютюнник ничего не сказал. Только постучал согнутым пальцем по плексигласовому стеклу, покрывающему столешницу. Дробью жесткой и только с ему понятными паузами.

– А Колычев это понимает? – подняв на меня глаза, спросил он наконец.

– Конечно, понимает! И потому он как раз не хочет шуметь. Он сейчас больше всего боится, что дело выдернут у него из рук раньше, чем оно успеет обрасти мясом. Без которого любой заинтересованный умник объявит его, Колычева, фармазоном и фальсификатором! Да и меня вместе с ним…

– И правильно боится! – мрачно и с медленной задумчивостью проговорил Тютюнник. – И ты тоже бойся!

Он помолчал и снова посмотрел на меня. Уже без прежнего начальственно-служебного раздражения. Скорее как человек, которому не особо понравилось услышанное, но который всё же оценил, что подчинённый пришел к нему не с пустой головой. А с предложением игры. Игры серьёзной. Достойной его величайшей компетенции и высочайшей квалификации.

– Ладно, Корнеев, теперь слушай сюда! Пусть оно и поздно уже, но этого места ни одного лишнего слова по этой теме! Ни с Гусаровым, ни с Гриненко, с которыми ты доверительно корешишься. И ты рожу-то не криви, я понимаю, что они нормальные опера, но, если ты профессионал, то ты меня поймёшь!

Майор пытливым взглядом впился мне в зрачки. Видимо, пытаясь в них разглядеть, насколько верно я оценил его слова.

– Про местные, про бауновское и про старые убийства – это да, скрывать тут нечего. А про остальное молчок и рот на пуговицу! По возможности, даже Игумнову лишнего не рассказывай! Он парень вроде бы неглупый, но молодой и потому будь с ним пока осторожней! Понял меня? – теперь Тютюнник смотрел в моё лицо с неприкрытым сомнением. По всей видимости, не веря в здравомыслие своего недавно приобретённого и слишком молодого опера.

– Понял! – постарался я, чтобы ответ прозвучал, как можно твёрже и достовернее.

– Теперь дальше! Всё, что будет у тебя нового по этому делу, сначала несёшь мне! И только потом уже своему Колычеву. И то, что от него тебе станет известно, я тоже должен знать. Обязательно и немедленно! Чтобы я не выглядел болваном в польском преферансе! Особенно, когда меня опять начнут дёргать сверху.

– Ясно, товарищ майор! – я снова ответил майору, энергично боднув подбородком воздух.

– И ещё! Скажи-ка мне, друг любезный, а кто это тебе такой важный пообещал, что при определённом раскладе дело Колычеву оставят? И не просто пообещал, а еще и твёрдо?

На этот раз взгляд, которым ковырялся в моих глазах начальник районного сыска был особенно изучающе-пронзительным. Надо полагать, именно этот вопрос и был для Тютюнника самым главным во всём нашем разговоре. После того, как я вскользь обмолвился об упомянутом посуле. К нему меня майор и подводил все последние минуты нашей беседы. Как жирного сазана к уже опущенному в воду подсаку.

– Права такого не имею, товарищ майор! – голосом, который с небольшой натяжкой можно было бы обозначить стальным, ответил я. – Это не тупое упрямство, Геннадий Дмитриевич, я на самом деле не могу вам этого сказать! – теперь уже я кольнул его глаза холодным взглядом. Исключительно для того, чтобы амбициозный и обидчивый Тютюнник не вздумал расстроиться и ущемиться непокорностью своего молодого опера.

Тютюнник не ущемился. По всей видимости, что-то в моих глазах он разглядел и понял правильно.

– Да ну и хрен с тобой! – майор отвёл взгляд, сделав вид, что не так уж ему и интересно, кто тот ясновельможный пан, обладающий столь чрезвычайными полномочиями. – Вы, главное, пока ту броню не добыли, никакой удали не проявляйте! Ни оперской, ни прокурорской. Шабашов у вас в руках. Значит, торопиться надо теперь не столько ногами, как мозгами. Пускай ваш городской советник пока намертво цементирует злодея к трупу Баунова и к тем жмурам, что из семьдесят пятого! А ты, Корнеев, ухо держи востро! И если почуешь, что кто-то полез к вам с непонятным интересом или, не дай бог, с наездом, сразу ко мне! Будем вместе думать, как уберечься.

– Сделаю, товарищ майор, как вы сказали! – преданным взглядом уткнулся я в лицо шефа.

Тютюнник снова придвинул к себе бумажку с графиком дежурств, но видно было, что смотрит он не в неё, а мимо.

– И передай своему Колычеву, – сказал он, не поднимая глаз, – Что он не один в этой яме с говном стоит. Если ему там, в его прокурорской голове, вдруг чудится, будто это только его беда, то пусть задумается. И поймёт, что беда эта теперь наша общая. В конце-концов, это мы Шабашова задержали! А ты и вовсе злодея на все его «мокрухи» расколол! А до того еще и просчитал! Так что, если начнут давить, то давить будут не выборочно, а всех, кто в этом деле хоть как-то замазался!

– Обязательно передам, Геннадий Дмитриевич! – пообещал я, подумав, что не такая уж и сволочь этот Тютюнник. Хотяб потому, что не дистанцируется он от только что упомянутой им ямы с альпийскими фиалками.

Майор наконец посмотрел мне в лицо и впервые за весь разговор уголок его рта дёрнулся не сердито или озабоченно. А живо и почти весело.

– Но в одном ты, похоже, всё же не совсем дурак, Корнеев! По всему выходит, что ты неприятность раньше многих чуешь. Так что, прими мои поздравления! Хотя и странно это, потому как такое бывает только при большом опыте оперативной работы…

С этими словами начальник УР Октябрьского РОВД задержал на мне долгий и задумчивый взгляд.

– Вот только не вздумай этим своим даром упиваться, старлей! По всем прочим статьям нашего ремесла ты всё-равно еще сопливый щенок! Обязательно помни об этом! Для пользы службы и для сохранения собственного здоровья…

– Постараюсь не упиваться, товарищ майор! – в очередной раз покорно согласился я с установкой командира.

– Уж ты сделай милость, постарайся! Ладно, иди, работай! И пришли ко мне через полчаса Гриненко.

Я поднялся.

Уже когда я был у двери, Тютюнник окликнул меня ещё раз:

– Корнеев!

– Да, товарищ майор?

– Если этот ваш Шабашов и впрямь не врёт, то дальше у всех нас начнётся не работа, а сплошное веселье. И потому запомни одну простую вещь, в такое время умные опера много не говорят. Они смотрят по сторонам, внимательно слушают и быстро бегают. Понял меня?

– Понял.

– Ну ступай тогда! Пока я добрый…

Я вышел в коридор и только там, прикрыв за собой дверь, перевёл дух. Не потому, что Тютюнник меня довёл до нервического расстройства. Это дело как раз для меня привычное. Удовлетворение я испытал от того, что он всё понял правильно. И это было одновременно хорошо и хреново. Хорошо потому, что теперь в Октябрьском РОВД я был не один со своей тревогой. А хреново потому, что тревога, которую понял и оценил начальник районного угрозыска, почти никогда не оказывается пустяковой. И без болезненных последствий она тоже никогда не рассасывается. Н-да…

От Тютюнника я вышел с тем самым послевкусием, которое остаётся после разговора с умным, злым и по-своему правым начальством. Вроде бы и не покусало оно тебя, а всё равно чувствуешь себя лесной дичью. Пусть пока еще не освежеванной и чудом избежавшей котла с кипятком, и специями. В коридоре я постоял секунду-другую, прикидывая, куда пойти и куда податься со своими непростыми чаяниями. И никакой иной мысли, кроме как о единственной родственной душе, способной понять, простить и помочь, в голову мне не пришло. О душе с прокурорским стратегическим разумом, со столичными связями и с большим животом.

День был в самом разгаре, а потому на улице было светло и в окне у Эльвиры свет ещё не горел. Открыла она почти сразу, как я только нажал на кнопку звонка. Будто точно знала, что это я.