– Здравствуй, любимая, это я! – широко и со всей присущей мне дружелюбностью улыбнулся я Эльвире. – Ты ведь, надеюсь, тоже по мне скучала?

Клюйко стояла в дверном проёме, обряженная в домашний халат и розовые тапки с абсолютно непрокурорскими помпонами в виде кошачьих яиц. С распущенными волосами и неуместно суровым выражением лица. С таким лицом прокурорские женщины обычно смотрят не на долгожданного мужчину, которого они искали всю свою жизнь, а на проворовавшееся должностное лицо небольшого масштаба. Явившееся в прокуратуру по повестке, но с непростительно большим опозданием. И потому уже априори виновным во всех инкриминируемых ему грехах.

Живот у Эльвиры выдавался вперёд так сильно, будто бы она перед моим приходом измудрилась втиснуть себе под халат школьный глобус. Но странное дело, от этого вся её, хоть и домашняя, но всё равно прокурорская строгость выглядела еще более убедительной и суровой. Как будто передо мной стояла не женщина на последнем месяце нашей совместной беременности, а олицетворение всей Генеральной прокуратуры СССР. Начиная с времён троцкистко-зиновьевских процессов и Ягоды-Вышинского. Только с огромным пузом и в легкомысленных тапках.

– Здравствуй, – не поддавшись на моё жизнерадостное приветствие, она внимательно оглядела меня с головы до ног. – Чего пришел? Или у тебя опять что-то случилось?

– Почему сразу «опять» и «случилось»?! – с неподдельной чистосердечностью возмутился я. – Может, я прилетел на крыльях любви к женщине, без которой не мыслю своей дальнейшей жизни?! Явился, так сказать, к ней с цветами, нежностью и чистыми намерением провести с ней тихий семейный вечер!

Эльвира молча и с демонстративным пессимизмом посмотрела на мои пустые руки.

– И где же цветы?

– И снова ты права, душа моя! – с готовностью кивнул я, признавая, что немного увлёкся и сболтнул лишнего. – Как ты верно заметила, цветов при мне нет! – не вступая в бесполезные пререкания, вынужден был я согласиться с прокуроршей. – Просто по дороге к тебе я вдруг неожиданно для самого себя осознал, что цветы, это всего лишь бессмысленный пучок травы и пошлейший буржуазный пережиток! Который может подорвать твоё ко мне уважение! Которым я очень дорожу!

Продолжая улыбаться, я неотрывно смотрел в глаза своей беременной и очень критично настроенной подруги. Изо всех сил лучась безмерной и искренней любовью. С интенсивностью чернобыльского реактора в момент его будущей разгерметизации. Через ближайшие восемь лет…

– А нежность? – недовольно хмыкнула, вроде бы приняв моё объяснение насчет флоры Клюйко. – Нежность, это по-твоему тоже пошлость и пережиток прошлого?

– Никак нет, любимая! Нежность к тебе, это святое! Это даже больше, чем любовь к нашей советской Родине! И она завсегда вся при мне! Даже, когда я сплю или, когда ем! – горячо заверил я недовольно нахмурившуюся Клюйко. – Уж чего-чего, а этого-то добра у меня много! И заметь, Эля, вся эта нескончаемая нежность, она твоя и только твоя!

Грубая до казарменной примитивности лесть, как это обычно бывает, сработала. Лицо Эльвиры разгладилось, ожило и порозовело. Какое-то время она меня задумчиво разглядывала. По всей видимости, решая, как воспринять моё подкатывание к ней милицейских тестикул. Секунде на пятой её молчания мне показалось, что решение в её голове сложилось. И более того, что сложилось оно по отношению ко мне вполне благосклонным образом.

– И, что, тихий семейный вечер у нас тоже состоится? – как опытный рыбак, не ослабляя натяга лески, продолжала вытягивать меня из тины на открытый песок незаконно беременная прокурорша. – Тогда, может быть, ты и ночевать здесь останешься? До самого утра?

– А разве может быть как-то по-другому, Эля?! – в секунду изменив все свои планы на сегодняшний вечер, притворился я до глубины души оскорблённым её вопросами. Полными обоснованных сомнений. – Я же уже сказал тебе, что до невозможности соскучился по тебе! Уж ты извини, но довольно-таки обидны твои интонации, любимая! Особенно, если учесть мои трепетные чувства, которые я к тебе испытываю! С того самого дня, как впервые явился в твой кабинет по повестке…

– Значит, всё же что-то серьёзное случилось… – удовлетворённо кивнув своей профессиональной прозорливости, подытожила Эльвира наш короткий разговор. И отступила назад, вглубь коридора. – Ладно, заходи, краснобай, раз припёрся! Только прошу тебя, давай дальше без этого твоего словесного цирка! Я сегодня плохо спала и поэтому без понимания отношусь к загадочным мужчинам. Особенно к тем, которые так обильно словоблудствуют, начиная от самого порога.

Не имея ничего против сказанного любимой женщиной, я согласно кивнул и шагнул вперёд. Сначала ткнулся губами в щеку Клюйко, потом разулся. И, оставив хозяйку дома у себя за спиной, привычно направился в ванную. Этот неизменный ритуал стал одной из главных моих привычек ещё в прежнем милицейском лейтенантстве. Вернувшись со службы домой или в любое другое место, которое на данный момент я определял, как своё лежбище, следовало неукоснительно соблюсти основную заповедь. В том смысле, что ни в коем случае нельзя хвататься за близких тебе людей, хлеб или посуду. Или за прочие предметы мирной жизни. Пока не вымыл руки. Тщательно и обязательно с мылом. Потому что ИВС, СИЗО, а также чужие квартиры и особенно притоны, это всегда зло! Равно, как и вся остальная ментовская история с её прикладной географией злачных мест. Они, эти специфичные особенности, неизбежно и неотвратимо налагают на милицейского человека дополнительные обременения. Прежде всего, по части его личной гигиены.

Да, отрадно, что в эти славные времена вроде бы ещё нет никакого ВИЧа-СПИДа. Вернее, может, они и есть, но советская медицина о них пока еще не подозревает. И в бодрых сводках Минздрава СССР о них покамест никак не упоминается. Зато чесотка, туберкулёз, а так же сифилис, передающийся бытовым путём, равно, как все прочие люмпен-пролетарские радости этой эпохи, существуют вполне себе уверенно. Без каких-либо скидок на самую прогрессивную идеологию победившего социализма. На одной шестой, богом забытой части планеты.

Зайдя в ванную, я добросовестно намылил и смыл руки дважды, потом сполоснул лицо и вытершись, повесил полотенце на трубу сушилки. И только после этого прошёл на кухню.

На столе стояла чашка с недопитым чаем и лежала какая-то раскрытая книжка, надкусанное яблоко и блюдце с сухарями. И никаких кружевных салфеток или иных признаков буржуазно-мещанской идиллии. Обычная обстановка, предназначенная для обороны от беременного быта и беспокойно-проблемных мужиков. Которые иногда приходят не вовремя, но зато с самыми настоящими неприятностями.

Я сел за стол.

Эльвира медленно опустилась рядом на табурет, придерживая правой ладонью живот, и сразу заглянула мне в лицо.

– Ну? На этот раз что? Только, пожалуйста, давай без романтических увертюр! Просто рассказывай, Серёжа, куда ты опять вляпался?

– Без романтизма, душа моя, никак не получится, – вздохнул я и накрыл её пальцы своей ладонью. – При моих возвышенных чувствах к тебе, Эля, это никак невозможно! Ты не поверишь, любимая, но я в последнее время весь состою из нежности, тревоги и непроходящего восхищения тобой! Поэтому терпи и слушай мои слова, любимая!

– Ну да, последнее особенно заметно… – сухо заметила она. – Восхититься тут есть, чем! – с этими словами она задумчиво огладила свой живот.

Воспользовавшись вышеупомянутой задумчивостью, второй рукой я осторожно коснулся её колена, оголившегося из-под халата.

– А ещё я очень сильно по тебе соскучился! – с этими словами убрал я ладонь с её руки и пристроил ей на левую грудь.

– Серёжа…

– Что?

– Не дуркуй, пожалуйста! У тебя сейчас такая физиономия, что, если бы я не знала тебя достаточно давно и хорошо, то решила бы, что ты пришёл просить денег или засвидетельствовать тебе фальшивое алиби! Или того хуже, помочь тебе спрятать чей-то труп.

– Ты в который уже раз меня переоцениваешь, Эля! Не надо мне ничего тобой перечисленного! Деньги у меня пока есть. Пусть и не так много, как хотелось бы… – на всякий случай прикинулся я нищим госслужащим, живущим на денежное довольствие опера. – Алиби мне тоже от тебя не нужно, поскольку обычно я в нём не нуждаюсь. И трупы я предпочитаю сдавать государству официальным порядком. Ну, может быть, за редким исключением…

– Значит, всё обстоит того хуже, – снова кивнув головой своим печальным мыслям, вслух решила Клюйко. – Выходит, тебе нужна более серьёзная помощь. Что ж, колись, Сергей, что ты еще натворил?

Я невольно убрал руку с её колена. Не по причине того, что отринул мысли о последующем прелюбодействе, а потому, что разговор и впрямь выходил нешуточным. Эльвира этот мой жест заметила. И правильно поняв его, сразу же стала другой. Домашний её халат остался тем же, живот тоже никуда не делся, но во взгляде появилась та холодная, собранная внимательность, которую я в ней уважал особенно. Мужики, работающие в прокуратуре, как, собственно, и в МВД, часто любят изображать тяжесть государственной власти своим лицом. Прокурорские же женщины, если они попадаются очень умные, зачастую обходятся без этого сомнительного антуража. И потому я всегда считал их гораздо опаснее мужиков. Разумеется, в том случае, когда находился от них по другую сторону процессуальной баррикады. Вместо мужественной игры бровями, прокурорские самки просто-напросто начинают тебя внимательно слушать. Незамысловато и порой с бабьей тупостью на лице, но зато очень по-женски. И тут, если не следить за собственной метлой и не упиваться бабьей неполноценностью, иногда можно наговорить много лишнего. Порой на многие годы строгого режима.

– Да, душа моя, мне действительно, помощь от тебя нужна! – честно признался я. – И не только как от своей любимой и очень красивой женщины. Но еще и, как от высококлассного специалиста с твоими столичными прокурорскими связями!

– Вот теперь я узнаю брата Колю! – усмехнулась Клюйко. – Стоило тебе помыть руки и потискать бабские коленки, и сразу же из тебя полезли настоящие первопричины визита!

– Руки, между прочим, у меня и в самом деле чистые! – продемонстрировал я Эльвире стерильные ладони. – И сердце горячее! По отношению к тебе… – на всякий случай уточнил я.

– А совесть?

– Совесть пока в работе. И как всегда, задействована она с некоторой перегрузкой. Но ты не беспокойся, в любом случае, я с ней всегда смогу договориться! – самонадеянно пообещал я своей любимой женщине.

Любимая женщина, недоверчиво хмыкнув, чуть откинулась к стене, устроилась удобнее и снова положила ладонь себе на живот.

– Тогда начинай! С самого начала и по порядку.

Я пересказал ей главное. Коротко, без несущественных и второстепенных деталей, и без лишней драматургии. Про то, что задержанный злодей дал признания не только по нашим местным трём эпизодам. Что в процессе оперативно-следственных действий из него полезли убийства, совершенные им в соседних областях. Не просто в виде общих слов, а с примерными датами, местами и такими подробностями, которые трудно сочинить постороннему человеку. Если только он сам там не был и сам не участвовал в тех событиях. По нашему делу он уже лёг и после трёх признанных трупов ему мудрить смысла нет уже никакого. А вот реакция с чужой, с сопредельной стороны, пошла странная. Это, если мягко говоря… Реакция не рабочая, не спокойная и не заинтересованная в правильном смысле этого слова. Не та, какая бывает, когда у служивых людей, когда на их шеях висят старые нераскрытые убийства и вдруг появляется живой гад, которым можно те «мокрые» «висяки» закрыть. Напротив, со стороны соседей началось нездоровое шевеление и странные вопросы. Не по существу вопросы. А еще неуклюжие и даже граничащие с хамством попытки прощупать ситуацию. На предмет того, кто от нас копает по их «мокрухам» и зачем.

– А это значит, как я полагаю, – продолжил я рассуждать вслух, – Это значит, что там у них может быть не просто пыльная папка со старыми тяжкими «баранками». Там может быть раскрытое дело. Или дела. И, соответственно, неправосудный приговор или приговоры. Ну и, само собой, кто-то там у них наверняка уже осужден. Потому что времени с тех убийств прошло много. Боюсь, что какой-то непричастный бедолага там уже этапом к «хозяину» ушел. А, может, и того хуже…

Эльвира слушала молча. Не перебивала, не морщилась, только коротко остриженными ногтями медленно постукивала по боку чашки. На моих словах о возможном неправосудном приговоре её пальцы остановились и замерли.

– По каким территориям он еще сознался? – спросила она. – Сколько областных субъектов, где он наследил?

– Я тебе напишу! Справку тебе составлю! – пообещал я, радуясь конкретно высказанному рабочему вопросу. – Места, даты и всё остальное! Всё, что у нас есть!

– Конечно, напишешь! Куда ты денешься! – кивнула Эльвира. – Но напишешь ты потом, а сейчас просто скажи.

Я назвал три области. Дальше вкратце по памяти выдал еще кой-какие детали. Любимая женщина слушала меня с непроницаемым лицом, и только по тому, как едва заметно сжалась линия рта, я понял, что разговор удался.

– Даты? Есть?

Я назвал примерные, потом уточнил, что точные по нашим двум старым эпизодам уже подтвердились через ИЦ нашего УВД. А по иногородним мне как раз и нужна первичная сверка. Не для уголовного дела, по которому я в данный момент осуществляю оперативное сопровождение. И не запрос от имени старшего следователя Колычева. От которого сразу же пойдут круги по воде. Мне требовалась ранняя и предельно тихая, по возможности негласная проверка. На предмет того, были ли зафиксированы такие убийства? Если были, то какова судьба уголовных дел, которые были возбуждены? А, если вдруг уже прошли суды, то кто числится среди осужденных?

– И какую роль во всём этом ты решил отвести мне? – склонив голову набок, словно прислушиваясь к каким-то своим внутренним ощущениям, поинтересовалась Эльвира, когда я умолк.

– Хочу попросить тебя, чтобы ты через своих московских знакомых по Центральному аппарату Генеральной осторожно прощупала областные прокуратуры. По тем территориям, где этот гад отметился. Неофициально. Без фамилии Корнеева, без фамилии Колычева и без упоминания Вити Шабашова. Мне сейчас нужны не копии постановлений. Мне нужно достоверно знать, что упомянутые нашим злодеем убийства действительно имели место. В названных им местах и временных отрезках.

Она покачала головой.

– Ты хоть понимаешь, о чём просишь?

– Понимаю.

– Нет, мне кажется, что не до конца понимаешь. Это не позвонить близкой знакомой и спросить её, где сейчас в Москве можно достать финские сапоги. Это означает влезть на чужой земле в чужую кухню! А там, если ты прав и, если на самом деле всё обстоит именно так, что есть неправедно осужденный, добром никто не встретит!

– Так я потому и приехал к тебе! – плечи мои невольно передёрнулись, а в груди внезапно похолодело. От того, что в это мгновение в голове вспыхнуло воспоминание о похожей ситуации. Окончившейся очень плохо. Смертью половины меня.

– Стоп! – отчетливо ощутив, как лоб покрывается холодной испариной, вскрикнул я гораздо громче, чем следовало. – Извини, душа моя, что-то меня занесло в порыве трудового энтузиазма! Ты абсолютно права, надо действовать по-другому!

Эльвира вздрогнула от моего дикого возгласа и уставилась на меня удивлённо.

– Отставить интересоваться по соседям! Я передумал и тебе не надо ничего узнавать через твою головную контору! – торопливо добавил я и попытался как можно непринуждённее улыбнуться. – Короче говоря, мы пойдём другим путём!

– Это каким еще другим путём ты можешь пойти, Серёжа? – скептически поморщилась Эльвира. – И куда, позволь тебя спросить, ты пойдёшь с твоими вопросами?

– К Севостьянову пойду! К Григорию Трофимовичу! – выпалил я первое, что пришло в голову. – Ему никакого труда не составит всё разузнать!

Конец