Игумнов торчал в коридоре, как и было ему велено чуть больше часа назад. Изрядно помятый кулёк он так и держал в руках. С таким видом, будто это был не бакалейный харч из прокурорского буфета, а важный вещдок бессмысленно загубленного времени. За час с лишним Антон успел не только остыть, но и основательно прокиснуть. Вид у него был такой, словно будучи посланным в буфет за конфетами и пониманием о субординации, вернулся он без того и без другого.

Увидев меня, он оживился и, отлипнув от стены, шагнул навстречу.

– Ну? – нетерпеливо спросил он, видимо изнывая от вынужденного безделья и желания заглянуть в грядущее.

– Не нукай, не запряг! – весело окоротил я его, при этом ободряюще подмигнув. – Межведомственное чаепитие пока отменяется. Чайная церемония МВД и прокуратуры состоится позже. Ты лучше скажи, наш временный прокурорский начальник у себя?

– У себя. Тот лысый минут десять назад, как вышел. Я заглянул, но Колычев велел ждать в коридоре. Только спросил, где ты есть.

– И что ты ему ответил?

– Что тебя пока нет. Как ты и велел! Сказал, что ты уехал по делу и скоро будешь.

– Молодец! – похвалил я своего старшего инспектора. – По себе знаю, когда говоришь правду без лишних подробностей, совести спать гораздо комфортнее! И на будущее ты тоже запомни, врать прокурорским нехорошо! Лучше уж не договаривать…

Игумнов моего игривого тона не принял и недовольно поморщился.

– Слушай, Корнеев, если ты думаешь, что я совсем ничего не понимаю…

– Я, Антон, и впрямь очень надеюсь, что ты не всё понимаешь! – торопливо согласился я с напарником. – И больше того скажу, это очень хорошо, что ты не всё пока понимаешь! Это для твоего же душевного здоровья легче! Не так обременительно, как, если бы ты всё понимал. Короче так, сиди здесь и жди! Минут через десять я тебя сам позову.

– А я тебе не мальчик на побегушках! – неожиданно перейдя на фальцет, вдруг оскорбился Игумнов, приняв мои слова за пренебрежение суверенностью его личности. – В отличие от тебя, я, между прочим, старший инспектор! – мой напарник обиженно и вместе с тем гордо вздёрнул подбородок.

По всей вероятности, за прошедший час вынужденного и унизительного простоя в коридоре, да еще и с учетом ранее услышанного в колычевском кабинете, Антон слишком уж перенервничал. Оно и немудрено так расстроиться недавнему преподавателю из научно-академической среды. Когда тебя за твои самоотверженные старания, твоим же салом, да по твоим же мусалам! А еще, того и гляди, ни за что, ни про что ошельмуют, как последнюю сволочь и в чулан посадят!

Мне стало жалко этого не самого плохого парня. Хоть и историка КПСС. Я шагнул к нему ближе и положил ему руку на плечо.

– Нет, дружище. Ты на самом деле старший опер Октябрьского РОВД! Просто временно приставленный к продовольственному снабжению прокуратуры СССР! – примирительно кивнул я на кулёк с конфетами. – Это, между прочим, тоже важная и ответственная работа!

Бывший историк вспыхнул, но, проявив мудрость, спорить не стал. Уже хорошо. Значит, учится не только слушать, но уже и понимает, что иногда не стоит лезть туда, где ему пока делать нечего. Для нескольких дней службы это совсем неплохо. Впрочем, советская ментовская действительность, она вообще учитель сверхэффективный. Хоть и суровый.

Отвернувшись от насупившегося напарника, я постучал в дверь. И вошел, не дожидаясь разрешающего приглашения.

Младший советник юстиции сидел за столом в той позе, в которой, похоже, и застыл после ухода своего начальника. Перед ним лежало раскрытое дело, рядом стоял стакан с до черноты заваренным чаем. Лицо у следака было таким, будто за этот прошедший час он успел мысленно примерить на себя все возможные варианты собственной служебной смерти. И, судя по его, далёкому от оптимизма виду, ни один не показался ему достойным.

Увидев меня, Колычев не стал пузыриться и спрашивать, где я пропадал всё это время и какого чёрта без его разрешения убыл в самовольную отлучку. Мне это понравилось. Люди, способные в плохую минуту не цепляться к мелочам, обычно лучше и умнее суетливых педантов. Тех, кто в критической ситуации вдруг начинает особенно трепетно следить за дисциплиной подчинённых.

Колычев только глянул на меня исподлобья и сухо бросил:

– Садись, чего столбом встал?

Я воспользовался его приглашением и устроился на ближайшем стуле.

Он молчал секунд десять. Глядел не на меня, а куда-то поверх моей головы, словно там на стене были развешаны ответы на все вопросы, его тревожившие. Потом, будто нехотя, заговорил:

– Ну что, Корнеев… Поздравляю! Кажется, мы с тобой допрыгались.

Я ничего не ответил. Не сказать, что из осторожности. Просто в такие минуты неклинического душевного расстройства человеку полезнее сначала выговориться. Особенно такому добросовестному служаке, как Колычев. По моим наблюдениям, он отнюдь не вздорная баба в дни её лунного затмения и не нервный артист из пережившего пожар театра. Если уж этот старшак из горпрокуратуры начал жаловаться райотдельскому оперу, значит, его действительно прижало. Точнее сказать, прижали.

Советник перевёл взгляд с меня на лежащее перед ним дело и постучал по бумажной подшивке кулаком.

– Ты понимаешь, что сегодня здесь произошло? – спросил он глухо. – Видел, как Гущин сюда прибежал? Ты думаешь, он сам так этим делом озаботился? – Колычев похлопал по бумажной пачке теперь уже ладонью. – Нет, Корнеев, его сюда сверху пнули! Мне и из области уже звонили. Интересовались. Но не в рамках обычного контроля. Поначалу да, задавали вопросы про то, как продвигается дело Баунова. Но в основном про то, почему это у нас всплывает то, что нас никоим образом не касается! И на каком основании по делу, возбужденному по местному преступлению, уходят странные запросы в соседние области! А еще мне задавали вопросы по поводу того, кто санкционировал расползание расследование по соседним регионам… И всё это, заметь, происходит ещё до того, как мы туда напрямую залезть попытались! Для странного беспкойства им наших запросов вполне хватило!

Он взял стакан с явно уже остывшим чаем, подержал в руке, но пить не стал. Поставил обратно. А я подумал, что будь сейчас здесь Антон, он бы снова расстроился. Окончательно уверившись, что запасы чая у старшего следака ни фига не закончились. А, стало быть, его, старшего опера Антона Игумнова, просто зазря, как какого-то дешёвого шныря, сгоняли в буфет…

– Знаешь, что это значит? – спросил вернувший меня в суровую действительность Колычев. – Ты понимаешь, что это означает, когда заместитель прокурора города, как ошпаренный, лично прибегает в кабинет простого следователя? Он, чтоб ты знал, не то, что к следователям, он даже к начальникам отделов никогда не заходит! Ты это понимаешь?!

– Примерно… – пожал я плечами, давая младшему советнику юстиции возможность выпустить излишки нервического пара.

– А я уже не примерно это понимаю! Я уже вполне конкретно понимаю, Корнеев, что это значит. Это значит, что кто-то высоко и сбоку очень сильно задёргался! Кто-то очень важный! И что вся эта суета не на пустом месте образовалось, это я тоже понимаю!

Выкрикивая утверждения о своей необычайной понятливости, старший следак Колычев отчаянно искрил в мою сторону глазами. Так, будто бы это вовсе не я совсем недавно и в этом же самом кабинете предрекал ему теперь уже состоявшуюся реальность. Юноша, чьё сознание временами вспыхивало в моей голове, давно уже бил копытом и рвался в бой. Но старый и мудрый мент пока ещё держал его и вместе с ним себя, в узде. Чтобы двумя-тремя не совсем цензурными фразами не привести в чувство хозяина кабинета.

– Чего ты молчишь? – вроде бы даже обиделся изрядно выдохшийся через минуту следак. – Тебя, между прочим, Корнеев, это в первую очередь касается! Это же не я, это ты из Шабашова все его признания вытянул! По всем иногородним эпизодам, которыми он загрузился!

– Видит бог, я до последнего надеялся, что твои чертовы предсказания не сбудутся! Но не сбылись мои надежды… Потому что если бы у них по этим делам были просто старые «висяки», они бы не звонили сюда с таким интересом. Они бы вцепились в нашего Шабашова руками, зубами и чем угодно ещё. А раз пошла такая нервная пляска, значит, мы с тобой влезли не просто в чьё-то дерьмо, а в очень большое чьё-то дерьмо!

Вот тут прокурорский впервые за всё время посмотрел мне прямо в глаза. И в этом взгляде не было ни прежней его деловой сухости, ни извечного служебного «я старше, а значит прав». Там была только усталая отрешенность. И, что для него было совсем нехарактерно, почти открытая тоска.

– Я тебе честно скажу, Корнеев, – произнёс он тихо. – Если бы речь шла только обо мне, я бы, может, так не переживал. В одиночку я бы с трудом, но еще как-то отбился! Но ты же совсем молодой пацан. Игумнов тоже молодой и, кроме того, совсем еще дурак. Это значит, что сначала сломают вас, а потом уже и меня с вашей помощью! Так что готовьтесь, под пресс вы пойдёте первыми! Один – как наглый опер-карьерист, второй – как его недоумок-соучастник! Ну, а я – как прокурорский идиот, который польстился на лавры от громкого дела. Очень удобная компания, должен тебе сказать! Просто образцовая.

После этих слов он замолчал. Не театрально и даже не выжидательно. Просто потому, что всё главное им уже было сказано. И вот тут уже настала моя очередь лечить его прокурорскую хандру. Осторожно и почти гомеопатическими дозами. Без бодрого идиотизма про то, что «ничего, прорвёмся». Прорываются в таких пиковых случаях только трубы. Люди обычно или успевают, или не успевают. Отскочить от кипятка, говна или пара.

– Владимир Васильевич, – сказал я спокойно, – Всё не так плохо…

В ответ Колычев даже не усмехнулся. Только чуть приподнял бровь.

– Да? И в чём же ты видишь светлую сторону этой кромешной тьмы?

– В первую очередь в том, что вы профессионал и сложившуюся ситуацию поняли правильно. И поняли её раньше, чем нас начали по-настоящему плющить. Поверьте, это уже немало! Потому что самое опасное сейчас, это даже не сам факт того, что мы наступили в говно краснокнижного мамонта. Хуже всего было бы, если бы мы продолжали думать, что это просто всплеск начальственной дури. Но вы, к счастью, уже поняли, что это не она.

Он снова посмотрел на меня. На этот раз внимательнее.

– И что? Мне от этого должно полегчать? Будь добр, Корнеев, изъясняйся конкретней!

– Хорошо! – не стал я перечить и умничать. – Не полегчать должно. Но стать яснее и от того немного позитивнее. Когда опасность ясна и понятна, с ней уже можно продуктивно работать! Гораздо хуже, когда тебя душат, а ты ещё сам себя убеждаешь, что это просто воротник жмёт.

Колычев криво дёрнул ртом. То ли хотел усмехнуться, то ли послать меня по неприличному адресу. Но сдержался и не сделал ни того, ни другого.

– Допустим, – глухо произнёс он. – Дальше-то что?

Вот с этого места уже можно было не бодрить его словесами.

– Дальше вот что, Владимир Васильевич, – сказал я спокойно. – Пока нас ещё не начали всерьёз ломать, у нас есть какое-то время. Не так чтобы его много, но оно есть. И, если не тратить его на уныние, а употребить по назначению, можно успеть. Не победить, это было бы уже слишком жирно, но хотя бы не дать сожрать себя с весёлым хрустом. Во имя спокойствия чьих-то жоп!

Он смотрел на меня исподлобья и без ярко-выраженного дружелюбия. Но по крайней мере, не перебивал. Уже хорошо. Значит, слушает не из прокурорской вежливости, а потому, что надеется услышать что-нибудь дельное.

– Вам сейчас главное не раскисать и не дёргаться. И мне тоже. И уж тем более не надо раньше времени пугать наших руководящих товарищей размахом открывшейся перед ними пропасти. Как только они поймут, что пахнет не обычным, а таки скандалом, не побоюсь этого слова, вселенского масштаба, всё изменится. Настолько, что нас с вами начнут спасать. Со всей присущей нашим ведомствам заботой и неизменным стремлением ничего лишнего не выпускать наружу.

– А конкретнее? – поднял бровь Колычев. – Чего ты, всё время словоблудничаешь, а, Корнеев? Говори яснее, ты сейчас не на комсомольском собрании!

– Хорошо, Владимир Васильевич, если конкретнее, тогда так! Нам нужна хотя бы одна крепкая бумага с чужой земли. С той, где наш Витя наследил. Не его каракули, не мои слова и не ваши подозрения, а нормальное документальное подтверждение. Как только такая бумага у нас появляется, всё, можете не сомневаться, московская заграница нам поможет! Я только что вернулся от знакомого москвича.

Колычев не шевельнулся. Только кончиками пальцев медленно постучал по лежащему перед ним делу.

И посмотрел на меня уже совсем по-другому. Без прежней тоски и даже без раздражения.

– Это кто такой? – недоверчиво изогнул он бровь. – Москвичей к нам об эту пору понаехало много! И далеко не у каждого из них есть такие полномочия, чтобы давать обещания подобного порядка! Тем более, какому-то оперу из района!

– Об этом пока не спрашивайте, Владимир Васильевич. – глядя напрямую в глаза советника, покачал я головой. – Имена сейчас вам только мешать будут. Чтобы как следует, на работе сосредоточиться…

– У тебя, Корнеев, есть очень скверная манера, – устало проговорил он. – Ты сначала человеку в голову такую мысль подбрасываешь, от которой уже не отмахнуться, а потом делаешь вид, будто о сущем пустяке обмолвился!

– Это не манера, Владимир Васильевич. Это мой крест. Вы не поверите, но я от этого и сам иногда мучаюсь! – словно ища сочувствия, тяжело вздохнул я.

– А я сейчас, между прочим, не шучу! – в очередной раз глаза следователя сердито сверкнули.

– А я разве улыбаюсь? – примирительно поднял я перед собой ладони. – Владимир Васильевич, я вам добрую весть принёс, а вы на меня ругаетесь! Не по-товарищески это! Ну неужели вы думаете, что, если бы мне разрешили, я бы вам фамилию и должность не назвал?

Колычев ещё несколько секунд продолжал сверлить меня пристальным прокурорским взглядом, потом понял, что это бесполезно и нехотя кивнул.

– Ладно. Считай, что на этот раз я тебя понял так, как тебе это надо. И в значительной части с тобою сказанным я согласен.

– Вот теперь вы мне уже гораздо больше нравитесь! – расслабившись, искренне похвалил я прокурорского бригадира за проявленный им конструктивизм в нашем общении. – А то сидели тут, как вдовец на сороковинах. Там в коридоре, между прочим, Игумнов с конфетами изнывает! Может, всё-таки чайку попьём?

– Ты, Корнеев, всё же не зарывайся! – советник юстиции сухо, но не зло осадил мой бестактный порыв. – Я и в дурном настроении, но всё ещё старший следователь! А ты пока что еще молодой и не по годам наглый опер! временно прикомандированный ко мне приказом!

Не вставая из-за стола, он сунул куда-то вбок руку и чем-то щелкнул. – Хрен с тобой, Корнеев, кипятка мне для тебя не жалко! Зови своего Игумнова!