Игумнов вошёл быстро, дверь за собой прикрыл аккуратно. И посмотрел на меня тем взглядом, который у молодого опера бывает только в одном случае. Когда он уже что-то нашёл, но ещё не успел расплескать удачу по своему лицу. Как солдат первого года службы, дешёвый одеколон на свою парадку перед выходом в увольнение. Поэтому старается удержать её внутри, будто боится растерять по дороге. По его физиономии я всё понял ещё до произнесённых им слов. Не пустым он пришёл.

– Есть, – сказал он негромко, протянув мне листок с рукописным текстом. – Шабашов Виктор Фёдорович. Сорок второго года рождения. Ранее судим. Сейчас он на линии. Возврат в гараж к обеду. К четырнадцати-тридцати. Если не сломается или по какой другой причине из графика не вывалится.

Вот сейчас у меня внутри не вспыхнуло, а, наоборот, похолодело. До этой минуты искомое нами зло было размазано по лесу, по трусливой суете Бахтина, и по тем мелким, но не попавшим в цвет совпадениям. Которые, каждое по отдельности, годятся разве что для разговора на кухне. А не для обоснованных выводов по части розыска. Теперь же оно получило конкретные фамилию, маршрут и час возвращения. А это уже не призрачный туман.

– В парке особого внимания к нам пока еще не проявили? – поинтересовался я у Антона. – Ажиотажа нет?

– Нет, – успокоил меня напарник. – Какой-то шорох есть. Но, чтобы прямо по-серьёзному, то пока нет. В ремзоне всё так же матерятся, а на мойке вода шумит.

– И, слава богу! – мысленно, по-атеистически перекрестился я. – Советский коллектив, он, конечно, организм любознательный, но не настолько, чтобы по косвенным обрывкам информации вставать на дыбы. А нам сейчас, чем спокойнее общественный фон, тем лучше. Но, ты поверь мне на слово, мой брат во христе Антоний, когда всё вылезет наружу, сразу выяснится, что каждый второй, если не первый, будет уверять, что он с самого первого дня знал, что этот Шабашов и есть злодей!

Игумнов усмехнулся.

– Может, и выяснится.

– Выяснится, выяснится! – сказал я. – Поздний советский человек задним умом вообще богат до неприличия. Пока гром не грянул – тишина. А как грянул – каждый первый обыватель есть пророк и провидец!

Неторопливо осмыслив полученную информацию, я поднял с аппарата трубку и набрал райотдел. Номер Тютюнника я помнил без записной книжки. Ответил он сразу.

– Тютюнник! Слушаю! – голосом майора рявкнула мне в ухо мембрана.

– Есть человек, товарищ майор. Некто Шабашов. Водитель ЛАЗа. Сейчас он пока на линии. Возврат в АТП к четырнадцати-тридцати. Ориентировочно, разумеется! – на всякий случай поправился я. – Чую, наш это клиент!

На том конце на секунду-другую замолчали.

– Ты уверен, старлей? – я с расстояния десятка километров через тонкий телефонный кабель почувствовал, как на том конце линии замер начальник районного розыска. Словно туповатая комсомолка на экзамене по высшей математике.

– Да! – уверенным голосом акцептовал я только что выданный вексель на миллион.

– Скажи, Корнеев, там по этой шараге шорох уже пошел? – обеспокоенно, но уже несколько веселее продолжил майор.

– Нет. – всё с той же уверенностью успокоил я шефа, – Пчелы что-то подозревают, но пока еще в открытую не жужжат!

– Вот и хорошо, Корнеев, вот и славно! – уже не скрывая своей радости бодро отреагировал Тютюнник. И это было хорошим признаком. – Тогда я прямо сейчас собираю всех свободных оперов! Время есть, но тянуть не будем! А вы там без меня пока никуда не суйтесь! Если эта падаль что-то раньше времени прознает, то обязательно в бега кинется! Короче, минут через сорок выезжаем к тебе!

– Понял! – лаконично согласился я со своим дальновидным руководством.

– А следаку ты пока не звони! Раньше времени не стоит. – в голосе Тютюнника опять появился металл.

– И не собирался, – заверил я его, – Сначала еще клиента отловить надо. И побеседовать с ним.

– Правильно мыслишь, старлей! Прокурорский нам не мамка и не отец родной. Если что-то пойдёт не так или не срастётся, он нам все жилы вытянет! Так что сначала возьмём, расколем, а потом уже пусть и он порезвится в охотку! И узаконит наш доблестный труд своим красивым почерком!

Начальник тоже не стал растекаться словесами по древу и дав мне указания, повесил трубку.

Игумнов стоял в шаге и смотрел на меня. Телефонный наушник выдаваемых децибел на ушах абонентов не экономил и наш разговор с Тютюнником Антон слышал от начала и до конца. И сейчас я видел, что до него дошла одна простая, но немаловажная истина. Что иногда следствие начинается не там, где у следователя открывается портфель с бланками постановлений. Следствие начинается там, где опер успел раньше всех. А всё последующее, это уже финишная отделка процессуального помещения. Бумажная лепнина и чистовая каллиграфия.

– Ну? Всё понял? – поинтересовался я, опуская трубку на аппарат.

– Не всё, но понял, – неуверенно кивнул историк Антоний.

– Ну и хорошо! Запомни, в нашей жизни следователь нужен не для красоты композиции. Чаще всего, его грядка начинается тогда, когда наша уже дала первый урожай!

Я посмотрел в окно, на сырой двор, и почти сразу решил для себя главное.

– Упыря брать будем не здесь, – перешел я от второстепенного к главному.

– Почему не здесь? – удивился Игумнов. – Он же сюда сам приедет! А где тогда?

– На конечной. На том самом автовокзале! – решил я не интриговать и не томить напарника, – И чище, и тише, и массовых беспорядков пролетариата не спровоцируем! Здесь он всё-таки у себя дома, в кругу коллег. А на вокзале у него только автобус и собственные дурные привычки. Там нам проще будет.

– Логично, – согласился старший инспектор.

– Не логично, а удобно и целесообразно! В нашей работе, дорогой товарищ, удобство часто бывает умнее логики.

Мы вышли во двор. ПАТП всё так же пахло соляркой и советской государственностью, которую ни с чем не спутаешь. Через распахнутые настежь ворота мойки было видно, как женщины в клеёнчатых фартуках до земли, из шлангов бьют тяжёлыми струями по автобусным бокам. Подняв голову, я с удовлетворением отметил, что в окнах административного здания никто не висит. Что люди не кучкуются и по углам не шепчутся. Мир на территории жил своей обычной производственной жизнью. Надо было быстрее добраться до ближайшего телефона-автомата и еще раз набрать Тютюнника. Чтобы дополнительно сориентировать его по месту мероприятия.

Автовокзал жил так, как и положено жить совковому автовокзалу. Прокуренным залом ожидания, стеклянными дверями, с фанерными заплатками и с отпечатками на них тысяч ладоней. И сотнями, если не тысячами беспокойных людей. Которых этот транспортный узел терпеливо тасует туда-сюда. С их чемоданами и авоськами.

До прибытия автобуса Шабашова оставалось почти два часа. Этого хватало, чтобы не только осмотреться, но и без суеты поискать чего-нибудь съедобного.

Место я выбрал быстро. Не у самого перрона, где будет производиться высадка. И не у вокзальных дверей, через которые наш урод пойдёт отмечаться. А чуть в стороне. Возле узкого прохода между бетонным забором и киоском. Там злодей, порядком отойдя от машины, уже не развернётся свободно ни назад, ни вправо. А спереди и сзади будем мы. Слева – железо, а справа – ограда. Да, эстетики и красоты в этой железно-каменной кишке никакой. Но хорошее место для задержания особо опасного преступника не выбирают руководствуясь красотой пейзажа.

– Здесь! – пальцем указал я Игумнову на узкий проход. – Видишь? Отсюда он уже не уйдёт. И нам никто из сочувствующих ротозеев под руку не полезет.

– Запоминай! – назидательно сказал я. – По возможности, место для задержания следует выбирать с учетом того, насколько жулику в нём будет неудобно. В следующие три секунды после того, как его возьмут под руки.

Минут через десять к автовокзалу подкатил наш видавший виды УРовский «москвич».

Первым со стороны переднего пассажирского места вылез Тютюнник. За ним из задних дверей Гриненко и Борис Гусаров. Увидев меня, Гриненко коротко кивнул. И с этим кивком сразу же пришло ощущение, что рядом появилась не просто ещё одна пара крепких рук. А еще свой надёжный человек. Две пары, мысленно поправился я, вспомнив задержание Воронецкого.

– Ну что, Серёга? – тихо сказал Борис, цепким взглядом оглядев округу, – Установили таки паскуду?

– Установили! – не скрывая своего удовлетворения, подтвердил я. – Уверен, что это он! Теперь бы ещё не упустить. А то будем потом до самой пенсии прокуратуре рассказывать, как у нас особо опасные гады сквозь пальцы уходят. Не люблю я оправдываться перед прокурорскими!

Гусаров покосился на Тютюнника, дождался, пока тот отвернётся к перрону, и шепнул:

– Не уйдёт! И вообще, наше дело взять. Остальное начальство потом само прокуратуре формулирует! У начальства зарплата всяко побольше нашей!

– Не завидуй, – негромко порекомендовал я товарищу. – У начальства и геморроя в разы больше!

– А я и не завидую! – так же тихо заверил меня Борис.

И сразу после этого сделал лицо примерного инспектора УР – одного из тех безупречно исполнительных и политически выдержанных сотрудников министерства внутренних дел, которые, быть может, где-то и существуют. Но мне за долгую мою службу они почему-то так ни разу и не попались.

Я приблизился к крутящему по сторонам головой майору. И доложил своё понимание.

Тот выслушал не перебивая и еще раз оглядевшись, распорядился, кто и где будет стоять. И всю последовательность наших совместных действий. Не переиначив моих рекомендаций.

– Сам приехал. Думаешь, он нам не доверяет? – тихо спросил меня Антон, когда Тютюнник сместился вдоль забора вперёд шагов на десять.

– Доверяет, – успокоил я его. – Но не настолько, чтобы потом в справке на самый верх не увидеть своей фамилии.

Антон чуть повернул голову ко мне. Он был парень неглупый, но некоторые вещи в милицейской жизни всё равно понимаются только со временем.

– То есть и служба, и личный интерес? – бросив быстрый взгляд на руководство, спросил он.

Я усмехнулся.

– А ты думал, они у начальства когда-то ходят порознь? Если начальник не полный дурак, он и своё честолюбие пристраивает к пользе дела. Тогда всем выходит удобнее и выгоднее. И ему, и службе, и бумаге для вышестоящего руководства.

Игумнов помолчал, глядя, как Тютюнник осматривает перрон и стоянку. Будто примеряет на грядущие события пространство, людей и секунды.

– Значит, потому и сам сюда приехал? – всё никак не желал униматься бывший историк.

– Конечно, – терпеливо подтвердил я. – Дело громкое. И, если такую тварь повяжут его опера, а сам он в это время будет сидеть в кабинете, то поверь, поощрительные коврижки рук его не оттянут.

Антон понятливо кивнул.

– Значит, шкурный интерес преобладает?

– Не без этого, – сказал я. – Но ты, Антон, не морщись. Шкурный интерес у умного начальника штука не всегда вредная. Хуже, когда у него ни шкуры, ни интереса, а один только должностной оклад, помноженный на ссыкливость.

Игумнов едва заметно усмехнулся.

– Значит, майор Тютюнник не из таких?

– Полагаю, что майор из тех, кто любит быть не рядом с результатом, а внутри него. И это для службы куда полезнее, чем природная или показная скромность. Особенно в нашем непростом и тяжёлом деле. В таких историях начальник должен или приехать сам, или потом молчать в тряпочку, когда наград недодадут. А Тютюнник, насколько я знаю, молчать не любит. У него, как у всякого нормального начальника розыска, самолюбие развито чрезвычайно.

– И тебе лично это никак в дальнейшем не помешает? – всё не отлипал и не отлипал боевой товарищ.

– Мне? – я ненадолго задумался, – Нет, пожалуй! Мне мешают только дураки. А честолюбивый начальник, если он при этом еще не кретин и не трус, вещь в хозяйстве даже удобная и полезная. Его просто надо правильно понимать. Он лезет вперёд не только потому, что дело тяжкое, а ещё и потому, что чует цену момента. Но если при этом он реально помогает нам взять злодея, а не надувает щеки в своём кабинете, я ему этот недостаток готов простить.

Я посмотрел на Тютюнника ещё раз. Держался тот без суеты и собранно. По одному тому, как цепко он подсекал площадку глазами, было ясно, толк от его присутствия будет.

– Запоминай – сказал я Игумнову. – Начальство в любом, а, тем более, в таком громком деле редко бывает бескорыстным. Но это ещё не повод его за это презирать. Повод появляется позже, если из-за своей выгоды оно начинает мешать делу. А пока человек приехал сам, встал в захват и рискует вместе со всеми, это не самая плохая разновидность руководящего эгоизма.

– Понял! – после вдумчивой паузы произнёс Игумнов.

– Вот и хорошо, что понял! – порадовался сообразительности молодого, но старшего опера я. – В милиции вообще полезно пораньше усвоить одну простую вещь – чистых мотивов у людей почти не бывает. Но если смешанный мотив даёт правильный результат, наше советское государство обычно делает вид, что именно так всё и задумывалось.

Тютюнник тем временем закончил с рекогносцировкой.

– Значит так, товарищи офицеры! – сказал он, глянув на место. – Корнеев, изображая беспокойного пассажира, выдвинется на злыдня слева из-за киоска. Игумнов будет рядом с ним в двух шагах и сзади. На подхвате, но, чтоб без дурной молодецкой удали! Гриненко догонит упыря от автобуса. А на Гусарове – встреча вдоль ограды. Сам я приму его по центру спереди. Пока люди выходят, не дёргаем. Как автобус опустеет, он его замкнёт и пойдёт в здание. В общем, работаем быстро, без лишней инициативы и без цирка!

Потом начальник розыска посмотрел на Игумнова.

– И вот, что ещё, лейтенант. Если у тебя сейчас от излишнего рвения в голове заиграет бравурная музыка, ты лучше задави её сразу! На рожон поперёд Корнеева не лезь, это приказ! Ты понял меня?

– Понял! – истово закивал головой Игумнов, внимавший Тютюннику с очень серьёзным лицом.

Тютюнник повернулся ко мне и упёрся взглядом в глаза.

– А ты, Корнеев, вот с этой своей рожей сейчас поосторожнее. Я ещё не знаю, как ты работаешь в задержании, но вижу, что завёлся ты всерьёз. А мне здесь не вдохновение пылкого комсомольца нужно, а нормальный захват жулика!

– Я не завёлся, – впервые за сегодня возразил я руководству.

– Вот это ты кому-нибудь, кто помоложе меня, рассказывай! – не поверив мне, буркнул майор. – У тебя сейчас вид человека, который уже мысленно клиенту приговор вынес. Оставь это до после задержания. Сначала возьмём, потом будешь смотреть на него как на личную обиду!

Он и тут попал в точку. После того как Шабашов перестал быть призрачным туманом и превратился в конкретного ублюдка, внутри у меня действительно перемкнуло. Поднялась и никак не хотела опускаться нехорошая волна. Когда зло хочется уже не просто изобличить, а потрогать руками. Но это чувство полезно только в одну секунду – секунду захвата.

Площадь тем временем жила своей обычной и беспокойной жизнью. На лавке у стены вокзала дремал какой-то дед, возле буфета спорили две тётки. А у входа в диспетчерскую громко нервничал водитель какого-то рейса.

Я вдруг поймал себя на той знакомой, почти весёлой злости, которая у меня всегда просыпалась в такие минуты. Когда дело наконец-то переставало быть непроглядным и непроходимым болотом, а становилось охотой. Когда тебя подталкивает вперёд не гуманизм ко всему человечеству и не служение закону.

– Нервничаешь? – отогнав лишние мысли, спросил я у Игумнова.

Он сперва хотел было соврать, но потом передумал.

– Ну да. Есть немного!

– Это нормально! – успокоил его я. – Совсем без нервов в нашей профессии живут только откровенные дебилы и клинические садисты. А нормальный опер перед захватом клиента должен быть чуть злее, чем обычно. Главное – не перепутать злость с суетой. Тем более, что при поступлении на службу, почти всех дебилов и садистов отсеивают еще на тестах.

– А ты? Ты нервничаешь? – впился взглядом мне в лицо Антон. – Только честно?!

– Давно уже не нервничаю… – Это по первости меня разбирало. Бывало, что всё уже закончилось, а внутри еще кураж кипит и хочется еще кого-нибудь прикрутить.

Стоящий рядом Гусаров тихо хмыкнул.

– Вот за это, Серёга, ты мне и нравишься. От тебя всегда такая здоровая и спокойная безнравственность исходит, что себя начинаешь чувствовать праведником. И от этого сразу же жить становится легче. Помнишь, как мы тогда Воронецкого задерживали? Как жульчиху дверью чуть до смерти не придавили?

– Ты, Боря, не льсти без нужды и от дела не отвлекайся! Что было, то уже прошло! А от меня давно уже исходит только комсомольская благость и суровый жизненный опыт. А безнравственность, она у нас государственная, она общая! Одна на всех и за ценой мы стоять не станем…

– Так, а ну-ка прекратили пи#здеть! – незаметно подкрался сзади пластун Тютюнник, обогнувший по тылам киоск. – Этот гад с минуты на минуту появиться должен! Время!