Впервые за всю нашу совместную работу старший следователь Колычев оборвал Игумнова так бесцеремонно и я бы даже сказал, по-хамски. Сделав это настолько грубо, что тот даже глазами моргнул не сразу. Сидел, хлопая ими, как жирный карась на сухом и пыльном песке. Видимо, на кафедре «Истории КПСС» в рафинированно-интеллигентной преподавательской среде было принято разговаривать по-другому. Ну да ничего, со временем историк обомнётся и постепенно привыкнет к высокому штилю. Ибо отнюдь не воспитание, а токмо бытие определяет сознание советского гражданина…

Я же в тот момент лишний раз убедился, что при всей своей кажущейся сухости и внешней безэмоциональности, Колычев, как оказалось, человек вовсе не деревянный. Просто мыслит он по-прокурорски. Трезво и практично. Не «Ах, как это ужасно!», а «Кто, когда и каким образом нас за нашу жопу, то бишь, за праведную инициативу сначала укусит, а потом и сожрёт?». А это уже не панически-бабская эмоция, а зрелый государственный подход к вопросу. И к социалистическому реализму, в самую первую очередь…

Советник юстиции несколько секунд посидел, угрюмо глядя в стол, потом поднял на меня глаза.

– Всё сказал? – спросил он глухо. – Или ты сейчас ещё что-нибудь добавишь? Хоть что-то хорошее не хочешь нам поведать?

– Не то, чтобы сильно хочу, но добавить могу. Если вы так просите… Впрочем, Владимир Васильевич, разве и того, что я уже сказал, вам недостаточно?

– Вон, оно как! Ты понял, Игумнов, он, оказывается, не только остроум, он еще и острослов! – совсем неискусно имитируя унылый восторг, поделился советник своей эмоцией с Антоном.

– А я и не острю ни разу! – решив, что все необходимые реверансы уже исполнены, позволил я себе огрызнуться. – Нет у меня такой сомнительной цели, товарищ старший следователь, чтобы настроение вам портить! Просто я, как умею, вам заранее объясняю, в каком именно говне мы с вами уже стоим. По колено стоим, это, как минимум! Хотя, уверен, всё это вы и без меня прекрасно понимаете.

Колычев откинулся на спинку стула, сцепил пальцы на животе. И, задумчиво покрутив большими перстами вокруг друг дружки, несколько секунд помолчал. Потом спросил уже совсем иначе, без прежней идиосинкразии по отношению ко мне.

– Хорошо, Корнеев! Допустим, что в чем-то ты прав. Пусть и не во всём. Но тогда, что нам по-твоему следует делать? Или ты только по распространению панических настроений специалист?

Вот это уже был правильный вопрос не мальчика Антона, а взрослого прокурорского мужа. Не «Как такое может быть?», не «Кто виноват?», не «Почему советская действительность опять не совпала с газетой „Правда“?». А именно – что делать? Конкретно нам и конкретно в сложившейся ситуации. На такой вопрос отвечать мне было гораздо легче. И намного проще. Потому что на него у меня ответ как раз имелся.

– Нет, не только по распространению! И не только паники… – решительно помотал я головой. Чтобы советник юстиции окончательно не расстроился и не зашелся в припадке неконтролируемого гнева. – Я, Владимир Васильевич, широкого профиля специалист! А что касаемо «что делать?», то делать надо очень быстро! – не совсем согласуясь логикой ответа с вопросом, отбоярился я. И со значением посмотрел на руководителя нашей следственной группы. – Надо непременно опередить все недружественные поползновения в отношение нас! Мы их всех обманем! Поступим не по-прокурорски, а чисто по-ленински! То есть, пойдём другим путём. В обход и втихаря! Мы сами пойдём и сами сдадимся! Со всеми нашими партийно-комсомольскими потрохами! В том смысле, что сдадимся мы не своему начальству, а сразу москвичам. Вы ведь, товарищ Колычев, коммунист, я надеюсь? Мы-то с геноссе Игумновым, уж точно, самые, что ни на есть правоверные комсомольцы!

Во взгляде, которым в меня упёрся младший советник юстиции Колычев, понимания я рассмотрел немного. А, если быть совсем объективным, то в прокурорских глазах его, этого самого понимания, не было вообще.

– Я смотрю, весело тебе. Корнеев?! Ты сейчас что мне предлагаешь? – проговорил он наконец. – Самим выйти на московских и сказать: Здравствуйте, дорогие товарищи, у нас тут, возможно, межобластной серийный детоубийца нарисовался! Так, что ли? Ты серьёзно предлагаешь мне это сделать?

– Настолько серьёзно, что даже сам себе не нравлюсь, – вздохнул я, досадуя на медленное понимание прокурорским моей идеи. – Только не «Здравствуйте, товарищи, спасайте нас!» сказать, а несколько иначе. Пока проверяющие москвичи ещё здесь, им надо вовремя слить одну простую вещь: у нас уже есть живой фигурант по резонансному делу союзной значимости! А еще есть его признание по трём местным эпизодам. И самое главное, есть принципиальный следователь, который всё это держит в своих чистых руках. Пока еще держит и пока еще в чистых…

– Погоди! – нетерпеливо перебил меня Колычев. – Ты же сам говорил, что Москве эта маньячная серия поперёк горла будет! Что москвичи нас же и раздавят за наши же подвиги!

– Да, говорил! – не стал отпираться я от слов, самим же ранее произнесённых. – И еще раз повторю, если кто-то этого не понял! Вот только одно вам неведомо, уважаемый Владимир Васильевич, то, что Москва Москве рознь! Те, которые здесь, они для того к нам и понаехали, чтобы говна на местное руководство накопать! И на самый верх ЦК это говно предоставить! Как свидетельство своей неподкупности и партийной принципиальности! – опасливо покосившись на развесившего уши Антона, без какого-либо стеснения объявил я ключевую мысль своих затейливых измышлений. – Только на этой клавиши из всего этого пианинА у нас с вами и получится сыграть!

Проследив за моим беспокойным взглядом, следак тоже поморщился. Видать и он тоже не был в восторге от того, что ничего не понимающий юноша сидит и впитывает в свой мозг концентрированную антисоветскую ересь. В его служебном кабинете и в его личном, колычевском, присутствии.

Меж тем, Игумнов снова взялся поочерёдно зыркать то на меня, то на Колычева. На лице у него было написано, что на истфаке пединститута их таким сюжетам не учили. Там ему, видимо, рассказывали, что советская власть всё видит и всё знает. Что даже ошибок каких-то, подобных мной только что озвученный, она, вероятнее всего, не совершает. А, стало быть, то что в режиме реального времени из себя сейчас извергает старлей Корнеев, это есть ни что иное, как полный абсурд и антисоветский бред. И, кроме того, это самый настоящий правый уклонизм. Цинично помноженный на оголтелый троцкизм, и гнусную зиновьевщину. Потому как все ошибки родной партии давным-давно уже остались в далёком прошлом, то есть, еще до НЭПа и принятия ГОЭЛРО. А сейчас на дворе, слава богу, уже давно благоухает Советский Союз своим развитым социализмом. И вообще, как когда-то выразился великий Ленин, «Учение старика Маркса по-любасу всесильно, потому что оно в натуре единственно верно!»…

– Ты, Игумнов, сходил бы в буфет! – встрепенулся мудрый товарищ Колычев и полез в карман своего прокурорского кителя. – Заварки пачку возьми. Маленькую. Ну и конфет еще каких-нибудь! – доставая из бумажника зелёную трёшницу, полупопросил-полуприказал он. – А то у меня тут всё закончилось, а нам до обеда мозги хоть чем-то, а питать надо! Давай, давай, шевелись, Игумнов, шевелись!

Судя по скривившейся физиономии молодого, но раннего историка, он отлично понял, что его таким вульгарным образом просто-напросто исторгают из этого помещения. Равноудаляют, так сказать, от скользких и совсем не фиалками пахнущих секретов. Секретов, безусловно, идеологически не выверенных и потому вступающих в откровенное противоречие с линией партии.

Антон даже не попытался скрывать морально-нравственных терзаний, которые он не поленился нацепить на свою недовольную физиономию. Сохраняя на лице кисляк, старший опер Игумнов обиженно выдернул из прокурорских пальцев засаленную трёшку. Однако, демонстративно хлопнуть дверью, когда выходил из кабинета, он всё же не решился.

– Ну?! – поиграв желваками, сузил на меня глаза младший советник юстиции. – Рассказывай, умник, чего еще ты там надумал? Я же вижу, что сказал ты не всё!

И снова я не смог удержаться от тяжкого вздоха. Вздоха, полного разочарования. По отношению к IQ старшего коллеги из надзирающего за мной органа. Интересно, это он так тонко придуривается? Или же действительно, не понимает того, что я пытаюсь донести до его сознания? Нет, всё же маловероятно, что он сейчас дуркует. Скорее всего, на самом деле тупит и не догоняет. Хотя бы по той простой причине, что не довелось ему несколько пар обуви стоптать на паркетах и красных ковровых дорожках министерских кабинетов. Да, Владимир Васильевич Колычев далеко не дурак и не пешка. И да, он старший следователь городской прокуратуры в областном центре. А еще он очень квалифицированный и грамотный следак. Но и только! В причинно-следственных связях столичных интриг он не искушен. Особенно, в интригах межведомственных и вдобавок союзного уровня. И вообще, времена нынче иные, нежели те, в которых опыта такого рода набирался я сам.

– Ничего особенного я не надумал, Владимир Васильевич! – не стал я тыкать носом прокурорского майора в его местечковую несмышлённость. – Я предлагаю воспользоваться моим личным знакомством с одним из московских товарищей! – залив глаза подростковой наивностью, встретил я ими взгляд своего временного, но строгого руководителя. – И по-товарищески, но со всей нашей пролетарской принципиальностью слить ему наших недругов. Всех недовольных ходоков и просителей из соседних областей! Тем более, что по именам и фамилиям своим нам они пока не известны! А это, я считаю, для нас с вами, едва ли не самое страшное!

Изъяснившись более или менее ясно и нимало не убавляя в собственных зрачках комсомольской искренности, продолжал я рассматривать брови товарища Колычева. Приём старый и верный. Иногда во время непростого разговора совсем необязательно сверлить пристальным взглядом глаза собеседника. Порой немигающий взор на брови визави работает гораздо эффективнее, нежели обычная борьба взглядами. Когда смотришь на брови оппонента, взгляд сам собой получается неопределённо-равнодушным. Ровно таким, чтобы партнёр по игре в гляделки сам себе придумал тревогу. Потому что ему всё равно кажется, что смотришь ты ему в глаза. Но зерцалами холодного мертвяка с не опущенными санитаром морга веками.

– Ну, что, Владимир Васильевич, как вы на такое разумное предложение смотрите? И каким будет ваш положительный ответ на это разумное предложение?

Однако, ответить мне Колычев не успел. Дверь в кабинет распахнулась и на пороге появился толстый мужик. С блистательной прической Григория Ивановича Котовского поверх крупной головы. И красным от возбуждения лицом под этой прической. Общую картину дополнял идентичный колычевскому прокурорский мундир. Но уже с тремя большими звёздами в каждой петлице. Это был не прокурор города, не Красавин. Того я в лицо уже знаю. И не из области этот мужик, потому что без головного убора. Впрочем, прокурорские, они к ношению форменного обмундирования относятся вольно и фуражки надевают далеко не каждый раз, когда это следует делать. Но всё равно, вряд ли этот блистательноголовый мужик заявился сюда из области. Те к своим подчинённым не бегают, те их к себе вызывают. Этот местный, скорее всего. Но не ниже зама в этом заведении. Три звезды, это, если не сам прокурор, то один из его замов. В любом случае, со своего стула при появлении незнакомца младший советник юстиции Колычев подпрыгнул, как подорванный.

– Это кто у тебя? – даже не удостаивая меня поворотом своей альтернативно-кудлатой головы, рявкнул прокурорский полкан. – Свидетель? Задержанный? – торопливо спросил он у вскочившего следака.

– Это опер! Корнеев. Из Октябрьского. Осуществляет оперативное сопровождение по убийству малолетнего Баунова на их земле! – выплёвывая слова, словно речные голыши, представил меня хозяин кабинета. – Вы сами приказ о его включении в группу подписали!

Только после этих слов шароголовый соизволил повернуться ко мне. Взгляд его добрым не был. Но и долгим я его не назвал бы. Тратить своё драгоценное время на меня старший советник юстиции не был намерен. От меня он отвернулся уже через секунду.

– Надо же, какое совпадение! Дело Баунова мне сюда! Быстро! – властно распорядился пришлый. – И место мне освободи, я сяду! А ты пока выйди! – рявкнул он в мою сторону.

Бросив быстрый взгляд на выскочившего из-за своего стола Колычева, я пожал плечами и в пять шагов исполнил требование его сурового начальника. Утро перестало быть томным и актуальность встречи с Григорием Трофимовичем Севостьяновым выросла до критической отметки.

Поскольку альтернативных троп от кабинета товарища Колычева к буфету городской прокуратуры не было, я без опасений разминуться с Антоном, направился ему навстречу. И не прогадал, поскольку Игумнов мне попался между этажами. В руках он держал кулёк из шуршащей, как фольга, серой бумаги.

– Вот что, коллега, наше межведомственное чаепитие временно отменяется! – объявил я ему новую вводную. – Старший следователь Колычев сейчас занят конструктивным общением со своим руководством. Так что мы с тобой пока свободны, пошли отсюда! – взяв напарника под локоть, я увлёк его вниз по лестничному маршу.

– Но из этого здания ты никуда не уходишь! – распорядился я. – Сядешь где-нибудь в буфете или в коридоре напротив его двери и будешь ждать. Если Колычев освободится раньше, чем я вернусь, скажешь, что я отбыл по срочному делу. По какому именно – ты не знаешь. И даже не догадываешься. И лик у тебя при этом должен быть как у святого Антония на католической иконе. Понял?

– А ты куда? – нахмурился Игумнов, пропустив мимо ушей мою антикомсомольскую шутку.

– Туда, где нас с тобой, быть может, ещё не успели списать в безвозвратные потери! – неопределенно ответил я.

– Интересно, это куда же? – не захотел скрывать своего интереса напарник.

– Это пока не твоё дело, Антон. Ты просто сиди и жди! Если что, я тебя потом сам найду, но в райотдел ты пока не суйся!

Он ещё секунду колебался, пытаясь одновременно соблюсти дисциплину и утолить природное любопытство дипломированного историка. Потом, видно, понял, что первый пункт у него пока в приоритете, согласно кивнул.

– Ладно. Только если Колычев спросит…

– Скажешь, что Корнеев уехал работать. И будь спокоен, ты ничуть при этом не соврёшь!

С этим я и оставил его на лестнице, а сам, перескакивая через ступеньку, рванул вниз. Пока наверху прокурорский полкан трясёт Колычева за душу и за фабулу бауновского дела, у меня образовалось окно возможностей. Причём не то окно, которое расположено на парадном фасаде здания, а то, которое присоседилось к нему с тыла. И потому, в некоторых случаях, оно гораздо предпочтительнее. Если им вовремя и, самое главное, правильно воспользоваться…

Машина стояла там, где я её и оставил. Я открыл ключом дверцу, нырнул за руль, завёл мотор и, не теряя времени на лишние размышления, рванул к ближайшему автомату. Слава партии и ГТС, телефонных автоматов в центре города было понатыкано изрядно и потому долго колесить мне не пришлось. Заметив стеклянную будку, я прижался к бордюру. Заскочив в неё и бросив в щель «двушку», набрал диспетчерскую «Алтая». Откликнувшейся после второго гудка тётке продиктовал номер аппарата, установленного в «Волге», обслуживающей Севостьянова. Трубку, само собой, поднял не Сам. Его, скорее всего, в машине и не было. Вслушиваться и напрягаться с узнаванием, кто это, помощник или водитель, я не счел нужным. Просто представился и затребовал срочной встречи с генерал-полковником. В ответ мне порекомендовали перезвонить по этому же номеру, но через две минуты. После чего из мембраны трубки по уху начали долбить короткие гудки. Человек я привычный. К порядку, как, собственно, и к лотку, давно уже приучен. Поэтому вышел из будки и, глянув на часы, прислонился к ней плечом снаружи.

Зная, с кем имею дело, судьбу дразнить не стал и со звонком подгадал так, чтобы в севостьяновской колеснице звонок раздался через означенный мне отрезок времени.

– Вас будут ждать через тридцать минут по известному вам адресу! – донёсся до меня внятный мужской голос. – Не опаздывайте!

Из трубки снова понеслись громкие гудки, но я уже вешал её на аппарат. Главное, мне не ответили, что столичный цековец не сможет меня принять. Или, что в данный момент он не в городе. А всё остальное, это есть тлен и суета, которыми в моей ситуации легко можно пренебречь!

Времени у меня было с избытком, но поборов желание испить газировки из стоявших неподалёку питейных автоматов, я поехал прямиком туда, где в нашем городе размещался ничем не примечательный особняк. С крепким кованым забором, с крашеной под чугун стальной дверью и молчаливыми обитателями. Здравый смысл подсказывал, что по времени я успеваю не только попить трёхкопеечной газировки, но и съесть что-нибудь купленное в ближайшей «Кулинарии». Но к здравомыслию в узком бытовом смысле я давно уже не имел никакого отношения. В моей первой жизни, когда на погонах еще были мелкие звёздочки, мне за отсутствие оного и платили. Правда, чаще всего не деньгами или иными преференциями, а преимущественно геморроем головного мозга. Зато регулярно и весьма щедро.

До явочного особняка, где принято спрашивать про славянский шкаф, я долетел минут за десять. Как и в прошлый раз, остановился метров за пятьдесят до секретного объекта.

Пятнадцать минут, которые я истуканом просидел в машине, к моему удивлению, тянулись недолго. Быть может, потому, что голова была занята моделированием предстоящего разговора.

Полномочный представитель Центрального Комитета Севостьянов, как всегда, в помещении был один. Сидел за столом в той же самой комнате, куда меня приводили прежде. И с Копыловым, и еще раньше, когда без Копылова. Кабинет ничем особенным не поражал, кроме полного отсутствия в нём провинциальных потуг изобразить столичную роскошь. Стол, на нём пара телефонов, один из которых с гербом, а второй и вовсе без диска. И какие-то бумаги. Ну и пепельница на столе, разумеется, отсутствовала. Полный аскетизм. Вот за это настоящее московское начальство высшего уровня этих времён еще как-то можно уважать. Если человек государственный и действительно большой, он не нуждается в мелких кружевах, и рюшках.

Увидев меня, дед Севостьянов не обрадовался и, понятное дело, ничуть не удивился. Только барственно откинулся на спинку стула.

– Ну? Что ещё? – спросил он сразу же после рукопожатия. – Знаешь, Сергей, вид у тебя такой, будто ты жениться собрался. Или «Историю государства и права» сегодня еще раз сдавать будешь. Судя по времени суток, скорее, второе.

– Второе, – покладисто кивнул я. – Но не «Историю права», а недобросовестных советских руководителей. Областного масштаба. В общем, всё, как обычно, Григорий Трофимович!