До городской прокуратуры я доехал быстро. После разговора с Копыловым в голове у меня уже стояла довольно ясная картина. А когда в таких делах картина начинает складываться слишком уж ладно и отчетливо, с действиями тянуть вредно. Начинаешь не думать, а жевать одно и то же по второму кругу. И от того не прибавляется ни дельных идей, ни пользы для реализации уже обдуманных. Один лишь понос сопутствующих мыслей.

У прокуратуры было спокойно и обыденно. Обычное рабочее утро. Люди в цивильном и в форме входили и выходили. С тем сосредоточенным видом, какой обычно бывает у тех, кто с утра уже несёт в себе чьи-то неприятности. Я поднялся на второй этаж, прошёл мимо машбюро, откуда через приоткрытую в коридор дверь уже стрекотали машинки. И вошёл в кабинет Колычева.

Кроме него там находился и Игумнов. Антон сидел за соседним столом. Он перебирал бумаги с тем усердием, с коим молодые сотрудники правоохранения обычно стараются показать, что уже выросли для серьёзной работы. На столе перед ним отдельными кучками лежали какие-то бумажки. В том числе и, как мне показалось, ответы на наши запросы. Наши, это в том смысле, что старшего следователя данного богоугодного заведения.

Колычев поднял голову, мельком оглядел меня и кивнул на стул.

– Садись! Что-то вид у тебя такой, будто ты с утра уже успел понять что-то очень неприятное в этой непростой жизни.

– Не без того… – не стал я оспаривать произведённого впечатления.

– Ну, может, оно и хорошо. Значит, время зря не теряешь и с кем-то уже пообщался! Надеюсь, по делу?

Я сел. Игумнов ничего изображать не стал, только подобрал поближе свои бумаги, чтобы не мешались моим локтям и замер. Тоже правильно. В таких разговорах лишние движения младших по разуму товарищей раздражают не хуже дурацких вопросов.

Колычев подвинул на край своего стола два листа.

– ИЦ по нашим старым местным случаям дал официальное подтверждение. Весенний – за общественным туалетом у автовокзала. Августовский – Лазарев. Роща у больницы. Даты, возраст, фабула – всё сошлось! И группа «А» из областного УУР тоже отписалась! – найдя на столе нужный документ, добавил он его к прежним двум.

Поднявшись со стула и подойдя ближе, я взял бумажки и одну за другой быстро пробежал по ним глазами.

– Значит, теперь это уже абсолютно точно, не догадка и, тем более, не самооговор! – удовлетворённо произнёс я.

– Теперь это официальный документ! – хмуро поправил Колычев. – Официальная бумага в нашем деле вещь не всегда удобная. Потому что работы добавляет…

Он снял очки, потёр переносицу и снова надел.

– И ещё. С утра мне было два неофициальных звонка. Один – из соседней прокуратуры. И как они только телефон так быстро нашли! Второй звонок – через область, по линии вашего ИЦ. В семьдесят шестом у соседей – мальчик где-то возле районной автостанции. В семьдесят пятом – ещё один, но на окраине. Пока это только звонки и справки. Чувствую, что главное веселье нам с вами чуть позже предстоит!

Игумнов перестал шелестеть бумагами совсем.

– То есть, местная арифметика закончилась и у нас заинтересованные соседи появляются? – уставился я на всерьёз озаботившегося советника юстиции.

– Пока еще такой уверенности у меня нет… – с сомнением в голосе возразил Колычев. – Она, эта, как ты говоришь, арифметика, только начинает дорожать. Вместе с твоим Шабашовым.

Он подвинул ко мне ещё один лист.

– Я подготовил первую волну запросов. Без шума. Без слов «серия», «маньяк» и прочей ереси. От которой у высокого начальства начинается нехорошее сердцебиение. Формулировка простая: «сходные по обстоятельствам преступления в отношении несовершеннолетних лиц. Вблизи объектов междугороднего и общественного транспорта, лесополос, лечебных учреждений и так далее». По годам, по территориям, по примерным срокам. Начиная с момента освобождения Шабашова из мест лишения свободы. Ты погляди и, если сочтёшь нужным, добавь от себя что-то. Может, твоё автобусно-стратегичемкое мышление что-нибудь сыграет.

Я взял лист и пробежал глазами текст.

– Нормально. Только вот здесь «ориентировочно соответствующие» лучше убрать. Слишком уж похоже на оправдание ещё до того, как нас успели упрекнуть. А оправдываться нам пока рано, да и не в чем!

Колычев забрал лист обратно, вычеркнул два слова и вернул мне. Потом положил ручку на стол и посмотрел на меня уже внимательнее.

– Теперь ответь мне на один вопрос, Корнеев! Как ты думаешь, если по соседям вылезут ещё два-три похожих эпизода или, не дай бог, более того, что тогда будет?

Я помолчал. Не потому, что не знал ответа на поставленный вопрос. Он у меня у самого уже уже давно стоял в голове. Стоял и смердел, как грязная посуда после пьянки на кухне морально разложившегося холостяка.

– Ничего хорошего не будет. Для нас. Сначала будет скандал. Или скандалы. В зависимости от того, в скольких субъектах неправосудные приговоры вылезут. Ну, а потом уже будет драка! – не мигая глядя в глаза старшего следователя, ответил я.

– Скандалы, это само собой, это понятно! А драка-то за что?

– За дело. И за священное право считать, что это именно они первые всё поняли. Соседи не захотят отдавать ничего. Инстинкт самосохранения сработает. Это раз! Область наша обязательно захочет прибрать дело к себе. А если запах дойдёт до Ну и Москва, само собой! Там быстро найдутся желающие прибрать к рукам практически уже раскрытое дело. За которое потом и ваш Руденко, и наш Щелоков на награды, и должности не поскупятся!

Колычев кивнул. Не то, чтобы одобрительно. Просто кивнул.

– И что предлагаешь? С учетом тобой перечисленного?

– Простую вещь предлагаю. Если соседние эпизоды подтверждаются, дело это от себя нельзя отпускать! Все вновь открывшиеся обстоятельства и трупы следует подтягивать, и присоединять к нашему делу! Это у нас в руках живой фигурант, уверенно дающий признательные показания, значит, и банковать должны мы! До самой передачи дела в суд!

За всё время, пока я с комсомольской пылкостью выдавал на гора свой монолог, Колычев ни разу меня не перебил. Только хмурился. Не шибко довольно.

– Продолжай.

– Если клювом прощелкаем, каждый начнёт варить свою кашу. Где-то среди нераскрытых мёртвым грузом лежит глухарь и это еще полбеды! А где-то, я совсем того не исключаю, уже кого-то виноватым назначили и осудили. И тогда вместо единой нашей линии появятся сразу несколько интересов. В каждом УВД и прокуратуре любой из областей сидит свой начальник и защищает свою прежнюю отчетность, и свою собственную задницу! И как только всё это дерьмо вылезет наружу, наш Шабашов превратится из найденного нами зверя в предмет неравного торга!

Я поочерёдно обвёл угрюмым взором обоих слушателей. Даже, если товарищ Колычев, более взрослый и более опытный по сравнению с Антоном, догадывался, что я имею в виду, то и он всю ситуацию в полной мере не просекал. Это было хорошо видно даже невооруженным глазом старого и прожженного полкана. Познавшего все тонкости межведомственных эмвэдэшно-прокурорских игрищ. Неизбежных в подобных ситуациях.

– Владимир Васильевич, вы как думаете, если за грехи нашего Шабашова кто-то в соседних областях уже осужден, тамошние товарищи сильно нашему успеху обрадуются? А, если их бедолага к высшей мере был осужден? И они уже успели приговор в исполнение привести? Вы бы на их месте после получения наших запросов чем занялись?

Ответом мне было мертвенно- тугое молчание и напряженный взгляд товарища Колычева. Стало быть, не проклюнулось… Что ж, значит, всё хуже, чем я полагал. Страна непуганных идиотов. Голодное и до крайности наивное Поволжье! Ладно, придётся продолжить сеанс ликбеза в отдельно взятой сельской местности.

– Не знаю, как вы, а я бы на месте тех достойных номенклатурных руководителей, не медля ни секунды, метнулся бы к своим покровителям в Москву. И предложил бы своим столичным кураторам в Генпрокуратуре и МВД Союза смешать нас с дерьмом! Говоря «нас», Владимир Васильевич, это я имею в виду себя, вас и вот этого молодого человека! – наплевав на элементарные нормы приличия, ткнул я указательным пальцем в растерянно хлопающего ресницами Антона.

Игумнов коротко кашлянул, будто бы поперхнулся холодным пивом. Колычев неодобрительно покосился на него. Хотя я видел, что и сам он за моими мыслями тоже не поспевает.

– Что, Антон, страшно стало? – ободряюще, но невесело подмигнул я напарнику.

– Немного, – честно признался тот. – Но только я пока не понимаю, зачем кому-то в Москве нас с говном перемешивать? Мы-то в чем виноваты? Мы же особо-тяжкое преступление раскрыли!

– Раскрыли, Антон, конечно, раскрыли! – непроизвольно вздохнул я. – И ты правильно делаешь, что не понимаешь! – отступив от холодной логики циничного бюрократа МВД РФ двадцать первого века, успокоил я наивного историка КПСС. – Ты не потому этого не понимаешь, что дурак, нет, просто ты ещё не совсем испорчен служением советской Родине! Мать её, суку, за ногу…

Произнося последнюю фразу, я мысленно чертыхнулся и оборвал себя на полуслове. Потому что до разума наконец-то дошло, что сейчас не то время и совсем не то место для таких крамольных речей.

Пропустив мимо ушей мою возмутительную антисоветчину, младший советник юстиции всем телом подался вперёд.

– Ты думаешь?!! – неверящим взглядом впился он в моё лицо. – Нет, Корнеев, не может такого быть! – всё же догоняя ход моих мыслей, замотал головой прокурорский.

– Еще как может! – безжалостно пресёк я его попытку спрятать голову в песок. – И вы, Владимир Васильевич, должны данную реальность понимать лучше меня! Намного лучше! Потому что систему и её порядки вы знаете изнутри, и гораздо лучше моего! Хотя бы в силу того, что вы работаете дольше!

Я умолк. Потому что хотел, чтобы дальнейший разговор на поднятую тему продолжил сам товарищ Колычев. Но тот проявил непростительное для майорского звания малодушие. И рта своего не открыл. Дабы вслух обрисовать двум неопытным молодым операм из райоргана внутренних дел ближайшие их перспективы. И для себя, кстати, тоже. Вместо этого он продолжил вопросительно созерцать мою переносицу.

В который уже раз тяжко и шумно выдохнув из себя недоиспользованную азотно-кислородную смесь, я продолжил своё нерадостное повествование. Но обращаясь не к старшему следователю городской прокуратуры, а к своему малоопытному напарнику. – Видишь ли, друг мой Антон, слишком много особо-тяжких деяний грузанул на себя наш Витя! Помимо наших малолетних покойников, он еще и в трёх соседних областях отметился. Разумеется, если не наврал по запальчивости. Но я почему-то думаю, что он не наврал. Во-первых, потому что сам его колол и сам его эмоции наблюдал! Воочию, так сказать! Скажу тебе больше, Антон, я вполне допускаю, что он мне еще не всё рассказал. Далеко не всё! Не первый это маньяк в моей практике и даже не второй! Никогда не было, чтобы эти упыри кололись сразу и до самой жопы! Никогда!

– Погоди, Корнеев! – резко встрепенулся оживший вдруг советник юстиции. – Это когда ты успел с маньяками поработать? Да еще не с одним?! Где это ты таких специфических знаний о их психологии набраться успел? Я девятый год следователем в прокуратуре работаю и ничего подобного мне на память не приходит!

Обматерив себя в очередной раз за невовремя утраченную бдительность, я убавил пыл и повернулся к товарищу Колычеву.

– Извините, Владимир Васильевич, но время раскрывать все подробности моих знаний еще не пришло! – добавил я многозначительной печали в свою прежнюю грусть. – Но обещаю, как только сроки секретности выйдут, я вам первому обо всём расскажу! Сразу же! Вам и Игумнову! – заранее предвосхитил я возможные поползновения напарника на мою откровенность.

– А я всё равно не понимаю, нам-то чем может грозить вся эта история? – задумчиво помолчав пару секунд, не пожелал уняться бывший историк и по совместительству маммолог-общественник. – Ведь это же не мы с вами тех детей убивали и насиловали!

Старший инспектор Игумнов с искренним недоумением переводил свой взгляд с меня на товарища Колычева, а потом обратно.

– Не мы, тут ты абсолютно прав, коллега! – вынужден был я согласиться с Игумновым. – Но ты поверь, нам с тобой от этого легче не будет! Нам и вот ему! – без особого почтения кивнул я на младшего советника юстиции. – Орехов нам всем троим отсыпят! По самое первое число!

Бросив взгляд на хозяина кабинета, я с удовлетворением отметил, что распинался я не зря. Старший следователь прокуратуры уже вкурил, куда я клоню и лицо его по этой причине радостным не выглядело. Но и нужных мне кондиций оно пока еще не выражало. Ни взглядом тоскливым, ни мимикой горестной. Значит, следует продолжать сеять панику.

– Всё дело в специфике, Антон! В обширной географии и долго длящейся преступной деятельности Шабашова! Я уверен, что при таком количестве эпизодов, не может такого быть, чтобы наши коллеги не успели накосячить! Наши с тобой и Владимира Васильевича! – дёрнул я подбородком в сторону Колычева.

– Полагаешь, что где-то кто-то уже «раскрыл» шабашовское дерьмо? – хмуро поинтересовался прокурорский.

– Полагаю! – уверенно кивнул я. – Рад был бы ошибиться, но думаю, что не только раскрыли, но и приговор уже «виновному» вынесли! Я сейчас на одно только уповаю, лишь бы этого бедолагу исполнить не успели!

– А мы-то здесь причем?! – уже не считая нужным скрывать нервного раздражения, почти истерично вскричал мой неопытный напарник.

Общее нервное настроение, плюс отсутствие какого-либо понимания происходящего, сделали своё черное дело. В чем кроется главный подвох, Антон так и не докумекал, но то, что пушистый северный зверёк уже жарко дышит ему в задницу, до него дошло.

– При том, мой друг, что ответственным товарищам из областных прокуратур и УВД соседних областей будет проще смешать с говном нас с тобой! Сделать это гораздо проще, чем оправдаться за беззакония, сотворённые ими самими! И не только им, но и их официальным зональным кураторам из Генеральной прокуратуры и МВД СССР! Которые все сплошь в генеральских погонах! И через которых уже давно прошли все согласования и отчетности! И которыми уже не только переварены, но и давно уже высраны нехилые поощрения! За липовые раскрытия и за неправосудные приговоры! Приговоры, друг мой Антон, в отношении абсолютно невиновных советских граждан! Поверь, системе гораздо проще организовать выездную проверку на место, передопросить нашего Шабашова и объявить нас садистами! И, как следствие, фальсификаторами. Которые используя жестокие пытки, выбили из несчастного Виктора Фёдоровича Шабашова признательные показания и самооговор! Трёх местных жмуров ему великодушно оставят, а вот от остальных ему настоятельно посоветуют отказаться. И что-то мне подсказывает, что упираться Витя не будет, что предложение такое от московских товарищей он примет! С чувством глубочайшей благодарности…

По мере того, как проговаривал свои дикие, но от того не перестающие быть реальными измышления, лицо серело не только у Игумнова. Не менее тяжелой печатью грусть-печаль легла и на чело прокурорского советника Колычева. Одно дело, когда ты подспудно мыслишь внутри себя о возможных неприятностях и совсем другое, когда тебе их вслух живописуют со стороны. И делают это не сгущая красок, и ни в малой степени не передёргивая фактов. То есть, рисуют тебе твоё ближайшее будущее в рамках очень суровой, но более чем, объективной реальности.

– Но так же нельзя! – еще раз поочерёдно оглядев нас с товарищем Колычевым, не очень уверенно, но очень тихо произнёс побледневший экс-историк Игумнов. – Мы же с вами не в какой-то там дикой Америке, мы же в советском государстве живём!

– Заткнись, придурок! – раздраженно, злым шипением оборвал стенания партийного историка прокурорский Колычев. – Всё правильно он говорит! Нашему Руденко, как и вашему Щелокову такой скандал на хрен не сдался! Не захотят они перед ЦК партии дураками и очковтирателями предстать! Нипочем не захотят! Такой скандал, если он вдруг вылезет, его потом уже никак не скроешь! Тут его только в самом зародыше затоптать можно. Вместе с нами троими, сука, затоптать…