Из квартиры Эльвиры я вышел уже в том состоянии, когда человек ещё не выспался толком, но для службы вполне годен. Подъезд в её доме был тихий и чистый. Такой, каким и положено быть в доме, где живут люди совсем не барачного пошиба. Добротные, не выкрошенные каменные ступени, деревянные перила и ни одного признака настенной письменности. Словом, не общежитие и не коммунальная преисподняя, а вполне себе барский жилой фонд. Для тех достойных и заслуженных людей, которым бытовых благ положено чуть больше, чем простому советскому плебсу.

На улице сегодня было уже по-осеннему прохладно, но еще солнечно. Я сел в машину, завёл двигатель и, пока мотор грелся и приходил в чувство, пару минут сидел, глядя через лобовое стекло на спокойный осенний двор.

До прокуратуры я доехал без приключений. Колычев уже был у себя. Игумнов сидел за соседним столом и разбирал бумаги, которые ему доверил младший советник.

– А, вот и ты, Корнеев! – обрадовался Колычев, когда я вошёл. – Поедешь со мной в СИЗО. Поприсутствуешь на допросе. На всякий случай. Подключишься, если понадобится!

– Понял вас! Поприсутствую… Если понадобится… – покорился я, хотя и не горел желанием переться еще и сегодня в вонючие застенки областного централа.

– Игумнов, а ты остаёшься на хозяйстве! Заканчивай с этой ерундой и готовь по образцу, который я дал, запрос в ИЦ по обоим эпизодам семьдесят пятого года! Корнеевскую неофициальную шпаргалку, как ты понимаешь, я в уголовное дело вшить не смогу.

– Понял вас, Владимир Васильевич! – кивнул Антон и, тяжко вздохнув, с завистью посмотрел на меня. Парню настолько надоело возиться с колычевскими бумажками, что он был готов ехать в следственный изолятор. И добровольно вдыхать там в себя тюремные миазмы. Всё же странные они люди, эти историки!

В СИЗО нас пропустили без задержки. Старшего следователя городской прокуратуры Колычева здесь, надо полагать, знали хорошо.

Шабашова ввели уже не таким мятым, как накануне. За ночь он, видимо, худо-бедно успокоился и постарался собраться. Небритое лицо утратило плаксивую отёчность и заострилось, а взгляд стал настороженнее. Хотя зачем всё это, непонятно. Не может же он не понимать, что финал у него один и он, мягко говоря, незавидный. Вопреки моему ожиданию, от наручников освобождать его следак не стал. Когда конвоир потянулся с ключами за спину арестованного, он его остановил. Велел оставить ключ и разрешил быть свободным.

Колычев начал грузить Виктора сразу и без раскачки. Нет, он не грозил ему карами и муками, не кричал, не строил из себя оскорблённую государственную власть в лице отдельно взятого поборника закона. Он просто работал. Методично, как многотонный каток, накатываясь на психику злодея. Брал вчерашние признательные листы и клал их перед Шабашовым. Но так, чтобы тот, не приведи господь, не смог их сожрать в одну секунду. Заставлял читать вслух нужные, уже отчерченные места и уточнял детали. Там, где Витя начинал мяться и мямлить, прокурорский не давал ему ни единой минуты для того, чтобы он мог спрятаться под паузу или спасительную ложь.

– Читай отсюда! – ткнул Колычев ногтем в середину листа. – Громко и внятно читай! У меня слух плохой!

Шабашов бросил на следака недоверчиво, потом глухо откашлялся и начал. Читал он так, будто не свою писанину озвучивал, а кем-то ему начертанный смертный приговор. Впрочем, по сути, так оно и было.

Я сидел сбоку, молчал и, вроде бы, следил за ходом допроса. Но в голове у меня уже начало шевелиться нечто подспудное. Еще вчера, по тому, как этот вурдалак рассказывал мне о своих злодеяниях, я ловил себя на мысли, что чего-то упускаю. Меня никак не отпускало ощущение, что слишком уж хладнокровно и обыденно он совершал свои преступления. И для местного счёта работал Витя. Не как выродок, которого однажды сдуру и из-за спонтанного приступа похоти бросило в крайность. А как уже состоявшийся зверь, давно и прочно укоренившийся в своей мразотной сущности. Междугородник, мать его. Не слесарь из районного ЖЭКа и не грузчик с местной овощной базы. Автовокзалы, города и райцентры соседних областей. Стоянки на отдалённых автостанциях, ночёвки, ожидание обратного рейса. Люди такой профессии и своего личностного свойства живут не только домашней географией, а маршрутами своих рейсов. А, значит, и гадят они, скорее всего, не только по месту прописки.

И тут меня снова кольнуло послезнанием. Воспоминанием о косяках государственной системы нынешней эпохи. О которых, захлёбываясь от разрешенной Горбачевым гласности, трубили все СМИ перестроечного СССР.

Страна победившего социализма очень любила учёт. Она умела считать и учитывать всё. Километраж, судимости, надои, привес молодняка и поголовье скота. Ленин ведь недаром когда-то вбил всем в голову, что социализм – это, прежде всего, учёт и распределение. Ну, в крайнем случае, учёт и контроль. С этим у советской власти всё было и есть в полном порядке. А вот странствующего серийного упыря, который годами мотается по разным областям и по дороге, возможно, оставляет за собой мёртвых детишек, в эту бухгалтерию почему-то не заложили.

И не по недосмотру даже. И даже не из брезгливости. А по идейной марксистско-ленинской целесообразности, мать её, суку, ипти…

Потому что маньяки, серийные хищники, равно как и организованная преступность, вкупе с прочей мразью такого рода, по главенствующей в стране политической установке, в советской жизни не полагались. Всё это, мол, либо редкие пережитки старого режима, либо неизбежная принадлежность к загнивающему капитализму. Которая пышно процветает в государствах дикого капиталистического запада. Но к трудовым будням страны победившего социализма, подобные язвы никакого отношения иметь не могут. А раз сама мысль о наличии в СССР серийных зверей плохо вязалась с правильной картиной коммунистического рая, то и думать о них нашей родной системе было удобнее по кускам. Каждый труп, это отдельная беда и отдельный пережиток прошлого. Да, очень досадный, но при всëм нашем сочувствии отдельный! И никак иначе. Каждое злодейство, совершенное в какой-то территориальной области, это свой отдельный глухарь. И, соответственно, у каждого следователя, ведущего дело, должен быть свой виноватый. Так правоохранительному начальству при существующей доктрине гораздо спокойнее живëтся. Не перед здравым смыслом и интересами дела, а перед вышестоящими совпарторганами. Оно и политически гораздо благонравнее. Потому как в этом случае идеология руководящей и направляющей роли ЦК КПСС от вредоносной маньячной статистики не страдает.

А если отдельный виноватый по месту совершения злодейства длительное время не находится, его паскуду, недолго и назначить. Благо, что подходящего кандидата на роль изувера подобрать несложно. Особливо, если учесть, что адвоката ему с момента задержания не полагается. И, тем более, что учеты психов, и лиц, ранее совершивших подобные преступления, в областных ИЦ имеются в изобилии. А признание, которое, что бы там не говорили, по-прежнему и есть царица доказательств, выбить у ранее отбывавшего за износ, недолго. Не удивлюсь, если кто-то и где-то уже чистосердечно сознался в деяниях нашего Витюши. И даже не исключаю того, что кого-то уже успели шлёпнуть. Разумеется, по законному приговору народного суда. Пока настоящий гад спокойно крутит баранку между городами и выбирает себе новых жертв.

Всё это в своей прошлой жизни я знал слишком хорошо. Знал уже и про добропорядочного семьянина Чикатило, идя по следу которого успеют пустить в расход невиновного. И про важняка из республиканской прокуратуры Белорусской ССР, из-за тупизны и карьерных амбиций которого поломают множество чужих судеб. Пока доберутся до настоящего зверя. Эта полуграмотная мразь, непонятно как пробравшаяся в следствие главной прокуратуры Белоруссии, так и осталась безнаказанной. Прежде всего, благодаря тому, что мразь эта партизанствовала во время войны.

Не только из гуманизма я всё это вспомнил. Но и из-за профессиональной злости. Потому что когда настоящий упырь годами ходит по земле, а государственная машина в это время торопливо суёт в свои жернова по отдельным эпизодам кого попало, это уже не ошибка. Это государственная преступная тупость. И торжество отчётной политики родного социализма. Нет, не должна правоохранительная система в своей деятельности руководствоваться какой-либо идеологией. Даже, если это самая передовая и прогрессивная марксистско-ленинская идеология. Законом, криминалистической наукой и здравым смыслом может, а идеологией нет!

И чем дольше я думал в этом направлении, тем меньше мне нравились наши добытые три эпизода. Не потому, что их было недостаточно для расстрела. Для расстрела Вите и одного хватило бы за его бесцветные глаза. Не нравилось потому, что для таких уверенных, будто на конвейер поставленных мерзостей, этих трёх эпизодов могло оказаться слишком мало. Для закрытия местного счёта и для благодарности от министра, их вполне достаточно. Но не для твёрдой уверенности профессионала. Который, к тому же, знает о «неведомых» ныне маньяках чуть больше временных аборигенов.

– Корнеев! – негромко позвал меня Колычев, не отрываясь от листов.

Я сразу же вернулся сознанием в тюремную камеру.

– Да, Владимир Васильевич?

– Он по августу поплыл. Послушай, что нам Виктор Фёдорович решил рассказать по несовершеннолетнему Лазареву. По тому, которого в роще за больницей обнаружили.

Я неодобрительно посмотрел на Шабашова. Задал ему пару вопросов. Тот и впрямь решил вдруг забыть, чем потом добирался домой. Не лбом пошёл в отказ, а бочком. Как и полагается человеку, который уже слишком много отдал и теперь хочет хотя бы на мелочах что-то отыграть себе в актив.

– А вчера ты это очень хорошо помнил, – внимательно посмотрел я в глаза хищнику. – Витя, в чем дело?!

Шабашов дёрнулся, покосился на меня и, скрипнув зубами, «вспомнил» снова. Неохотно, но вполне определённо. Колычев головы в мою сторону не повернул, но по дёрнувшимся уголкам его рта было видно, что он доволен.

Дальше дело пошло быстрее. Колычев аккуратно и без ненужной спешки заболтал его на второстепенных частностях и изящно привязал к обеим датам. А затем, пусть и частично, к одежде, к месту, к времени. Не дал отклониться ни на шаг в сторону. И уже к обеду всё было как надо. Вчерашнее, по большому счету, неофициальное признание было добротно закреплено. Наши старые местные эпизоды получили свой процессуально хребет. Шабашов окончательно стал главным и полноценным обвиняемым. Теперь он официально был тем, кем и являлся – серийным маньяком и убийцей. Хотя таковых в СССР не бывает и быть не может.

Когда его увели, Колычев снял очки и устало потёр глаза.

– Всё, – сказал он. – Теперь никуда не денется! Осталось только на места свозить и экспертиз дождаться!

– Если только в побег не уйдёт… – пожав плечами, добавил я в его пастораль малую толику дёгтя.

– Не накаркай! – бросив на меня недобрый взгляд, трижды сплюнул через плечо прокурорский советник, – Как он отсюда уйдёт?! Это тебе не спецприёмник!

– Отсюда не уйдёт, а с «уличной» сдриснуть может запросто! – упрямо ответил я на вспышку следака. – Мы его при задержании впятером вязали! Шустрый он. Даром, что не шибко крупный… Владимир Васильевич, я очень вам рекомендую кроме оперов кого-то из конвойной роты задействовать! Для внешнего периметра.

– Вечно ты, Корнеев, на ровном месте драматизируешь! – недовольно поморщился прокурорский.

Потом еще раз посмотрел на меня.

– Мать его когда забираешь?

– Завтра или послезавтра. Как выпишут, так и заберу. Предварительно позвонить обещали. Я на больничке и ваш телефон на всякий случай тоже оставил.

– Хорошо. И смотри, Сергей. Эту линию держи в тишине. Мне не надо, чтобы потом кто-нибудь начал болтать, будто мы тут мать фигуранта выкрали и куда-то прячем.

– Не начнёт никто! – убеждённо покачал я головой, – Сама она не станет, а больше некому.

– Вижу, опять из тебя твоя мальчишеская самоуверенность попёрла? – недовольно поморщился советник юстиции. – Или, может, ты уже всю её родню установил? И всех её знакомых?

– Нет. Пока еще не установил! – покачал я головой, нимало не чувствуя за собой сколь-нибудь вины, – Когда бы я успел?! Да и устал я за эти дни, если честно!

Колычев усмехнулся. Но усмешка его мне показалась довольной.

– Вот усталый ты мне даже больше нравишься. Бодрый ты слишком разговорчивый и наглый!

– А вы нет? Не разговорчивый, когда бодрый? – быстро поправился я, сместив акцент с «наглый» на «разговорчивый».

– Я по должности обязан! – товарищ Колычев предпочел сделать вид, что не заметил моей дерзости.

Когда мы уже ехали назад, мысли в моей голове сложились окончательно. В ёлочку. Если сейчас остановиться на наших трёх эпизодах, это будет не полная победа. Хорошо выполненная работа, это да! И какое-никакое успокоение. А подобное успокоение в таких делах обычно означает только одно – где-то по соседним городам и весям ещё смердит и отравляет людям жизнь неучтённая Витина подлость. Подлость, в самом прямом смысле смертельная. И, вполне возможно, уже с чужой поломанной судьбой поверх неё.

Колычев что-то еще говорил про запросы, про ИЦ, про старые материалы и экспертизы. Я кивал, слушал и одновременно почти не слышал его. Потому что внутри у меня уже шёл совсем другой счёт.

У прокуратуры я не сразу вылез из машины.

– Владимир Васильевич, – решительно произнёс я, – Мне надо будет ещё раз на тюрьму вернуться. Одному.

Колычев медленно повернул голову и с нехорошим удивлением коротко поинтересовался.

– Зачем?

– Маршруты у него междугородние. Много лет уже. А для трёх известных убийств он слишком уж уверенно себя вёл после третьего эпизода. Когда из леса вышел. Из головы не идут слова Мурзина о том, как спокойно Шабашов себя тогда вёл. Штаны отряхнул и дальше пошел. Будто грибы он в том лесу собирал минуту назад. Короче, у меня к нему ещё остались кое-какие вопросы. Неофициально. Пока просто для собственного понимания.

Колычев посмотрел на меня внимательнее обычного.

– Думаешь, не всё он отдал?

– Думаю, что не всё.

Советник помолчал.

– Да и черт с тобой! Езжай, коли не лень. Только смотри у меня! Чтоб без оголтелой самодеятельности, Корнеев! И Шабашова курочить больше не смей! Он мне сейчас здоровый и вменяемый нужен! Чтобы после твоего визита он в психоз не впал!

– Я постараюсь, Владимир Васильевич… – проявляя покладистость, смиренно склонил я голову, – Мне и самому он в здравом уме гораздо нужнее и полезнее.

Товарищ Колычев махнул на меня рукой и пошел к парадной двери надзирающего органа, а я передёрнул рычаг на первую передачу и развернувшись в обратную сторону, поехал обратно в СИЗО № 42/1.

На вахте меня словно бы уже ждали. Спросив для порядка, есть ли оружие и получив отрицательный ответ, лязгнули электрозамком и запустили в свою преисподнюю. Всё тот же конвоир, узколицый и насмерть равнодушный, проводил меня в ту же камеру, где сорок минут назад мы имели беседу на троих.

– Опять из двести восемнадцатой? Шабашова тебе, говоришь? – без всякого интереса спросил он.

– Опять. Шабашова! – кивнул я, даже не вспомнив номера витиной «хаты».

– Подождать придётся, у них сейчас как раз рубон! – всё с тем же безразличием сообщил вертухай дежурной смены. – Если надо, могу поторопить? – вопросительно посмотрел он на меня.

Я снова покачал головой, показывая, что не настроен оставлять своего жулика без его законной пайки. Поначалу удивившись словам тюремщика, я вспомнил, что по ходатайству следователя Шабашов сидит в одиночке. И потому, на солидарность сокамерников рассчитывать он не может. Асам он хай поднимать, тем более, не станет. По причине своей нехорошей статьи. Так что, если прикажет ему дубак прекратить приём пищи и следовать куда велено, Витя ослушаться не посмеет.

Шабашова всё равно привели не позже, чем минут через десять. По всей вероятности, свою «бациллу» он уже успел заглотить. Вошёл он уже без той нервозности, в которой пребывал при недавнем нашем расставании. Но и без чрезмерной уверенности. Скорее как человек, который не очень понимает столь неуёмного интереса к собственной персоне.

Прошел в камеру со скованными за спиной руками. Когда по моей команде наручники с него сняли и конвойный был отпущен, он по моему разрешению присел на табурет. Посмотрел на меня исподлобья и сразу спросил:

– Чего тебе ещё надо?

Хороший был вопрос. Значит, внутри у него уже что-то шевелилось. И это «что-то» начало его беспокоить не в эту секунду. А, как минимум, когда его выдернули из «хаты». Это хорошо!

Я не стал отвечать сразу. Достал из папки несколько чистых листов, выровнял их ладонью по столу, положил рядом ручку и только после этого посмотрел на него.

– Знаешь, что меня в тебе, Витя, и во всей этой истории смущает?

Он молчал. И старательно отводил глаза от моего взгляда, которым я безуспешно пытался уцепиться за его сознание.

– Я, Витя, не верю, что ты так прост, как пытаешься казаться! – наконец-то встретился я с его зрачками.

Лицо у него почти не изменилось. Но белёсые глаза его дрогнули. Быстро моргнув светлыми ресницами.

– Не понял, – буркнул он и вызывающе вздёрнув подбородок, постарался добавить равнодушной уверенности в свои зенки.

– А я тебе объясню! – неуместно повеселев от предвкушения правоты своего предположения, заверил я кандидата в покойники. – Ты ведь у нас не какой-то там дворовый извращенец и не публичный дрочер перед музыкальной школой. Ты же у нас гастролёр-междугородник! Твой уровень, это автовокзалы и автостанции по самым разным городам и весям. Соседние области, дальние райцентры и всякие прочие иногородние ночёвки. Ты годами жил не в одной географической точке, а на длинных и разных маршрутах. Ты можешь мне не верить, Витя, но я точно знаю, что такие, как ты, редко гадят только по месту своей прописки! Ты даже не представляешь, как хорошо я это знаю!

Шабашов молчал. Только нижняя губа теперь у него едва заметно вздрагивала.

– Для трёх уже известных и признанных тобой эпизодов, – продолжил я, – Ты, друг мой любезный, работал больно уж уверенно. Без какой-либо дилетантской суеты. Которая в твоих действиях просто обязана была присутствовать! И даже без молодецкой удали. Какая обычно случается на кураже, если происходит спонтанно. Ты, Витя, действовал как человек, который всё это давным-давно уже проделывает привычно и рутинно. Но поскольку по нашей области зафиксировано только три аналогичных преступления, я делаю вывод, что бедокурил ты не только здесь.

В этом разговоре я изначально и осознанно решил не плести хитрых кружев. Во-первых, потому что жирная синица, которую час назад официально застолбил следак, была уже в руках. А, во-вторых, у меня присутствовала уверенность в том, что долго Шабашов запираться не будет. По той простой причине, что смысла в этом нет никакого. Потому как терять ему всё равно уже нечего. И он это понимает не хуже моего. По инерции какое-т время он, конечно же, побычит, но не более того. Опять же, не всё кнутом, можно же и пряником его попытаться простимулировать к откровенности. Это только несведущему обывателю кажется, что смертнику ничего уже от жизни не нужно. Кроме иконки и библии. На самом деле, всё совсем наоборот. Во всяком случае, так всегда случалось в моей практике.

– Херню ты несёшь, мент, – в соответствии с безусловными рефлексами нормального уголовника глухо отреагировал Шабашов. Но уже не так уверенно, как ему самому, наверное, хотелось бы.

– Может, и херню, – легко согласился я. – Только вот, что, Виктор, ты в силу своего незнания, одного не понимаешь. В этом твоём серийном случае главное то, что у нас в стране такие осколки не любят складывать в одну картину. У нас по каждому такому случаю, по каждому трупу очень часто отдельного виноватого ищут. Так большому партийному начальству спокойнее. Маньяки, Витя, такие вот, как ты, они в советскую действительность очень плохо укладываются! Понимаешь меня? И потому такие как ты годами по стране безнаказанно куролесят! Годами, Витя! А иногда и десятилетиями! И, если я сейчас начну трясти все твои маршруты по соседним областям, там ведь могут найтись точно такие же «глухари». Я тебе больше того скажу, не исключено, что там уже и виноватые по твоим художествам назначены! Понимаешь, Витя, о чём я? Вот скажи мне, пожалуйста, за что им, этим невиноватым виноватым к стенке вставать?! За то, чего они не совершали?!

Вот теперь Шабашов действительно напрягся. Не изобразил напряжение, а именно напрягся всем телом. Сразу, как от холодной воды.

– Чего ты от меня хочешь? – спросил он почти свистящим шёпотом.

– Тебя, Витя, уже поздно пугать высшей мерой. Ты и сам это знаешь. Дело вот в чём. Я хочу, чтобы ты сам очертил границы своих похождений. Я ведь всё равно поеду по твоим маршрутам и начну поднимать всё, что как-то и хоть отдалённо похоже на твои три эпизода. Я в распятого на кресте еврейского бродяжку не верю, но всё же думаю, что какая-то высшая сила над нами есть. Не из обезьян же мы людьми сделались! Вот и подумай, если уж всё равно помирать, то зачем тебе лишний грех на душу? Если где-то по твоим следам уже успели кого-то сломать и осудить, пусть уж хотя бы имя доброе восстановят! У них, Витя, тоже матери есть и родня какая-никакая! Каково им, ты подумай!

Шабашов долго молчал. Потом хрипло сказал:

– А на хрена она тебе сдалась, эта моя правда? Если ты на меня и так всё повесить можешь? – криво усмехнулся Шабашов. И на его лице впервые за сегодняшний день проявилось живое человеческое чувство. – А хочешь, я тебе всё подпишу? Всё, что ты мне подсунешь? Хочешь?

– Нет, Витя. Не хочу. Если ты на себя чужое возьмёшь, тогда какой-то злодей в стороне останется. Мне только то интересно, что за тобой тянется! Нет у меня намерений всё нераскрытых мертвяков на тебя вешать! – покачал я головой.

На этот раз Шабашов замолчал надолго. Потом посмотрел на забранное решкой окно. Потом на свои руки, которые он всё это время держал сцепленными на коленях.

– Пить хочу! – выдавил он глухо.

Я встал из-за стола, подошел к двери и постучал в неё кулаком. Уже другой «дубак», наверное, из другой постовой смены, принёс кружку с водой. Виктор выпил и, привстав, поставил её на стол.

– Безвинные, говоришь, пострадают? – поднял он на меня сузившиеся глаза. – Безвинных пожалеть? А где ты был, когда меня самого безо всякой вины на три года осудили?! А потом еще вот в этой самой тюрьме точно так же, безо всякой моей вины и косяка, ни за что, ни про что, взяли, и опустили?!