– Надо же! – фыркнула Эльвира, окинув меня почти сардоническим взглядом. – Какое неожиданное счастье нам привалило! Опять к нам Серёжа Корнеев заявился. Собственной персоной! Но почему-то без цветов и без шампанского… И даже без попытки сделать вид, что пришёл сюда просто так. Или даже по большой любви. Ладно уж, Корнеев, заходи, пока я не решила, что мне и без тебя хорошо.

Не вступая в объяснения или, не дай бог, в препирательства, я шагнул через порог, снял куртку и повесил её на вешалку. И только после этого мягко приобнял хозяйку дома.

– А ты, душа моя, как я вижу, с каждым месяцем становишься всё приветливее ко мне, – миролюбиво заметил я своей старшей подруге.

– Это не приветливость, ты не обольщайся! – спокойно ответила она. – Это поздняя беременность. То есть, гормональная неуравновешенность и жизненный опыт взрослой женщины. А не всегда радостный опыт, к сожалению, он только накапливается. К тому же приветливость к таким, как ты, у разумных баб выветривается довольно быстро. Разувайся. И ботинки свои ставь аккуратно. На улице уже сыро, а я сейчас не в том положении, чтобы с тряпкой по полу ползать!

Я и раньше по возможности избегал словопрений с моей любимой, но, отнюдь не покладистой самкой. Поэтому молча разулся, как было велено и пристроил обувку под вешалку. А Эльвира тем временем уже двинулась на кухню. И я, глядя ей в спину, опять поймал себя на мысли, что к её нынешней походке никак не могу привыкнуть. Не то чтобы её манера передвижения стала слишком медленной, нет. Но, что более осторожнее, это факт. Как у женщины, которая теперь перемещается в пространстве уже не одна, а вдвоём. Словно несёт внутри себя что-то хрустально-хрупкое и очень ценное. До родов моей подруге оставался примерно месяц, и сейчас это её состояние чувствовалось во всём. В том, как она придерживалась за косяк двери, встречая меня. В том, как чуть дольше обычного опускается на стул. И в том, как лишний раз не поворачивается слишком резко. И что удивительно – в моём восприятии всё это ни капли не делало её ни слабее, ни мягче. Просто у прежней её стремительности, злости и острого ума теперь появился еще, и большой живот. По пути я зашел в ванную и как следует вымыл руки. Трогать не продезинфицированными после посещения тюрьмы руками беременную женщину было бы преступно.

Кухня у Эльвиры по-прежнему была не аскетично-следовательская, но и совсем не московская. То есть, не какая-нибудь там вызывающе «стильная». Присущая состоятельной, но одинокой тётке бальзаковского возраста, уже хлебнувшей столичной жизни. Её кухня была просто жилая и удобная. На столе лежала раскрытая книга, стояла чашка с недопитым чаем, тарелка с резаными яблоками и зачем-то швейные ножницы. На подоконнике, накрытая блюдцем, трёхлитровая банка с венгерскими овощными солёностями. А еще сильно початая поллитровая баночка малинового, кажется, варенья. И наполовину развёрнутый свёрток с каким-то детским тряпьём. По всему судя, с детскими пелёнками. Которые, видать, кто-то приволок в порядке общественного умиления к будущему материнству мадам Клюйко. На плите мирно стоял чайник. И нигде никаких прежних папок, и прочей следственно-прокурорской бумажной дряни. Из-за нехватки времени, принесённой на дом со службы. Оно и правильно. Потому как уже не следователь-важняк Эльвира Юрьевна Клюйко передо сейчас мной была. А просто сильно пузастая и простоволосая беременная баба. Моя баба. Это, разумеется, если смотреть с той стороны, откуда на это дело смотрят нормальные особи мужеского пола. А не моралисты из товарищеского суда по месту службы.

– Садись! – распорядилась Эльвира, переставив чайник с плиты на стол. – И вот, что, Корнеев! Не надо тут делать лицо страдающего праведника! Которого недобрые люди сначала безосновательно и подло оболгали, а потом выгнали с комсомольского собрания!

Говорила она со мной саркастично и даже почти грубо. Но я-то уже достаточно хорошо изучил эту, не в меру эмансипированную, и всегда готовую к агрессивной обороне барышню. И потому хорошо видел, что вся её суровость, которую она мне сейчас демонстрирует, это не всерьёз.

Я сел и осторожно притянув тумбочкообразную подругу ближе, усадил её к себе на колени. Эльвира Юрьевна ничуть не воспротивилась этой моей блудливо-родственной вольности. Напротив, она по-хозяйски поёрзала налившимся упругостью седалищем, усаживаясь поудобнее. И слегка отстранившись, заглянула мне в глаза. А заглянув и что-то в них увидев, нахмурилась.

– Хотя да, по тебе видно, что день у тебя сегодня был дрянной. И я даже теперь уверена, что ты пришёл сюда не оттого, что соскучился до судорог… – с ярко выраженной насмешкой на всё еще привлекательном лице, продолжила разоблачать мою меркантильную сущность Клюйко. – Так что сегодня давай-ка обойдёмся без твоего обычного трёпа! Плетение словес ты лучше для своих малолетних куриц оставь! С ними-то у тебя это прокатит…

– Слушай, любимая, не знаю отчего, но с каждым днём своей непраздности ты становишься всё умнее и проницательнее! Я тебя и раньше-то побаивался, а сейчас и вовсе пребываю в тревожной растерянности! – я на секунду умолк и с восхищением заглянул в лицо женщины, – Да-да, Эля, я сейчас нисколько не шучу, ты же меня, как рентген, насквозь видишь! Видишь всю мою любовь к тебе неземную! И все желания мои срамные… – плотоядно скосил я глаза в прореху декольте на её халате. Заодно отметив, что прокурорские сиськи, как и задница, тоже стали почти на размер богаче.

– Нет, – покачала она головой, наливая чай. – Просто к твоим разноплановым физиономиям у меня уже выработался профессиональный иммунитет. Когда ты просто приходишь с блудом на уме, у тебя один вид и глаза совсем другие. Когда с бедой, то выглядишь уже иначе. Когда с просьбой, ты третий. А когда всё вместе, как сейчас, то совсем уж ни с чем не перепутаешь…

– Вот уж и не знаю, любимая, как к этим твоим словам отнестись! То ли обидеться мне на тебя следует и расплакаться от отчаянья? То ли, может, наоборот, возгордиться? Ты сама-то как считаешь? – стараясь выразить умильную влюблённость лицом, я в это же время огладил ладонью ядрёную задницу мадам Клюйко. Старшего следака по особо важным делам и при Генпрокуроре СССР, между прочим.

– Да было бы чем гордиться! – пренебрежительно хмыкнула Эльвира, проследив направление моего взгляда себе за пазуху. И абсолютно точно зная, что там я вижу её голые титьки, халат свой всё равно не поправила.

Что ж, пришлось мне и далее быть последовательным в своих низменных проявлениях. И следующие минут пять или более того, я увлеченно, и добросовестно оглаживал, и тискал филейные части прокурорши. Благо, что из-за близости объекта вожделения, мои руки легко дотягивались до всего, что в таких случаях может интересовать пылкого милицейского юношу. Действовал я неторопливо и с проявлением самого искреннего восхищения тем, что попадало в руки. Чтобы в разлаженном от гормональных неурядиц разуме Эльвиры Юрьевны не осталась ни малейших сомнений. В том, что мой кобелиный интерес и животная похоть по отношению к ней никуда не делись. Что, как преобладали они прежде в моём организме перед скудным и отбитым разумом, так не убавились, и по сию минуту.

– Ну? – Эльвира мягко прекратила мои посягательства на более откровенные поползновения, – Пей свой чай. И рассказывай!

Я сделал несколько глотков. Чай был крепкий, не слишком горячий и такой крепки, как надо. Та мелочь, которой в эту минуту мне, пожалуй, не хватало больше всего. И потому говорить я начал не сразу.

– Есть одна женщина, – изрёк я наконец. – Несчастная она, Эля, эта женщина. Очень несчастная!

Эльвира тут же откинулась от меня и посмотрела мне в глаза с тем выражением, с каким умные женщины смотрят на мужчин, решивших сказать заведомую правду в самой её обидной и неудобной форме.

– Ну, разумеется! – после тяжелого вздоха произнесла она. – Конечно. А я уж испугалась, что ты ко мне с чем-то новым пришёл. Нет, тогда всё в порядке. У тебя опять женщина! И, разумеется, несчастная. И её, как всегда, кроме тебя, спасать некому.

– На этот раз всё не так весело, душа моя! – попытался я сразу же пресечь все инсинуации. – Она вдвое старше тебя!

– А с тобой, Серёжа, никогда и не бывает весело по-настоящему. Только поначалу кажется, что весело, а потом почему-то всегда поплакать хочется!

Она помолчала и спросила уже суше:

– Возраст?

– Пятьдесят шесть, – честно озвучил я информацию, полученную от Игумнова. – Еще не исполнилось, насколько я знаю. Это значит, что, если полных, то пятьдесят пять. А, что?

Эльвира моргнула. И с непонятным выражением лица посмотрела на меня более внимательно.

– Господи! – покачав головой, молвила она. – Ты растёшь как личность, Серёжа! Раньше тебя хотя бы тянуло в менее возрастные бедствия.

– Не мели чепухи! Это не в том смысле! – до меня дошло, что имеет в виду Клюйко.

– Ну, слава богу! – вздохнула она. – А то я уже приготовилась к неприятному рассказу о победе твоего обаяния над пенсионной безысходностью. Тогда продолжай!

Я снова отпил чай. И на минуту задумался.

– Сын у неё влез в такую дрянь, после которой у этой тётки вся её жизнь разом превратилась в адову помойку. Ночью она попыталась повеситься. Соседи из петли вытащили. Успели. Сейчас лежит в больнице.

Услышав последнее, Эльвира перестала усмехаться.

– И?

– И домой ей возвращаться нельзя. Там барак. Соседи. Шепот. Пока еще только шепот. Бабья и общечеловеческая нравственность. Всё, как полагается. В первые пять минут посочувствуют, а потом начнут плевать вслед. Короче, сожрут её соседи, Эля! Догрызут и уже во второй раз из петли доставать не станут!

– Понятно, – кивнула она. – А ты, как обычно, решил взять на себя полномочия бога на территории Октябрьского района?

– Нет. На этот раз я буду скромнее. Временный вариант я ей уже нашёл. Комната в общежитии будет. Работу тоже какую-никакую ей предоставят. Насчет этого я уже договорился. В общем, на улице она не останется.

– Тогда зачем ты здесь? – твёрдым взглядом упёрлась в мои глаза мадам Клюйко, – Ты ведь для этого разговора сюда пришел?

Вот тут и я ответил ей прямым взором.

– Потому что временный вариант, это всего лишь временный вариант. А у меня в голове появилась одна мысль. Пока ещё не решение. Только мысль. И я хочу сначала тебе её высказать!

Эльвира очень медленно приняла у меня из рук чашку и поставила её на блюдце. По этому движению я сразу понял, что сейчас она либо пошлёт меня вон, либо, наоборот, начнёт думать. И второй вариант, как водится, был опаснее.

– Ну, давай! – сказала она. – Договаривай! Мне уже любопытно, чем ещё ты способен отравить одинокой женщине её беременность.

– Эля, ты, пожалуйста, посмотри потом эту женщину. Не сейчас, не завтра и не очень срочно. Потом, когда её выпишут и когда она хоть немного придёт в себя. Посмотри на неё как на возможную помощницу. Тебе. Здесь. С ребёнком. Ну и вообще, по дому.

Эльвира несколько секунд молчала. Потом сказала очень спокойно:

– Ты в своём уме?

– Ну, не знаю… Более-менее. Думаю, что да, в своём!

– Нет, я серьёзно! Ты приехал на ночь глядя к беременной женщине и предлагаешь ей в помощницы непонятную тётку, которая день назад чуть не удавилась? Серёжа, ты ничего не перепутал?

– Не, я ничего не перепутал, душа моя!

– А мне кажется, что ты перепутал всё на свете! И меня, и время, и свою роль в наших с тобой отношениях. Ты кем себя возомнил, Корнеев?!

Она решительно слезла с меня, отошла к окну и встала ко мне спиной. Вот это был уже настоящий признак всамоделишнего раздражения. Не крик и ругань. А именно спина.

– Общежитие, это я ещё понимаю, – сказала она. – Выдернуть её из коммуналки, помочь с углом, с работой. Не дать добить себя, наконец! Всё это разумно. Это я даже одобряю. Но дальше ты вдруг решил, что я с большим удовольствием приму в дом чужую беду! Только потому, что через месяц мне рожать. Так?

– Нет, Эля, это совсем не так! – преданно глядя в спину любимой, покачал я головой.

– А как? – не оборачиваясь, резко спросила Эльвира.

– Я просто подумал, что тебе очень скоро понадобится надёжная помощница. И не какие-нибудь нанятые по объявлению или через знакомых куриные мозги и холодные грабки! Которые будут нашего с тобой детёныша держать, как чужую кастрюлю с супом. А тихая, опытная и благодарная женщина. Которая через нашего с тобой ребёнка будет держаться и за свою жизнь тоже!

– И это всё ты уже за меня решил, – через плечо бросила Эльвира, всё еще не оборачиваясь.

– Нет. Ты передёргиваешь, душа моя, ничего я еще не решил! Потому и приехал. Если бы решил, я бы уже просто привёз её к тебе с вещами и постучал бы в дверь.

– Не смей даже шутить так со мной, Корнеев! – по-змеиному тихо прошипела Клюйко. – Я сейчас не в том состоянии, чтобы восхищаться твоим искромётным нахальством! Не зли меня!

– Но ведь когда-то была? – рискнул я переломить настроение озлобившейся подруги, – Когда-то же ты этим моим нахальством восхищалась? Или твой живот от непорочного зачатия вырос?

На эти рисковые слова она всё-таки повернулась. И к моему удивлению посмотрела на меня уже без злости.

– Заткнись, дурак! Что же ты тогда мне про неё ничего определённого не говоришь? – спросила Эльвира. – Кто она такая? И что с ней такого случилось, что она решилась руки на себя наложить?

– Всё, что нужно, я тебе уже сказал! – упрямо глядя в глаза привередливой домохозяйки, отрезал я.

– Нет, Сергей! Ты сказал только то, что сам посчитал нужным. А я хочу знать всё! Это разные вещи. И вообще, имей в виду, я сейчас не просто твоя баба с животом! Еще раз тебе повторяю, мне через месяц рожать! И потому я неизвестно кого в свой дом даже на порог не пущу! Так что давай-ка, милый мой, без твоих изощрённых финтов! Или ты мне сейчас прямо говоришь, из-за чего эта тётка в петлю полезла и чего мне от неё потом ждать, или сразу иди на хер со своей жалостью! С милицейским великодушием и всей этой долбаной благотворительностью!

Я некоторое время смотрел на Эльвиру молча. Не потому, что обиделся или растерялся от её экспрессивного отпора. А потому, что она была абсолютно права. И юлить дальше, изображая тонкого конспиратора, было бы уже не только глупо, но и пошло. А, кроме того, я и сам прекрасно понимал, что, не услышав от меня внятной правды, Эльвира не только Таисью в дом не пустит. Она потом и меня самого станет воспринимать, как идиота, который сперва просит о важном, а потом мнётся, как школьник под дверью венеролога.

– Ладно, – сдался я, – Слушай. Только я тебе не протокол сейчас пересказывать буду. А так, как оно есть по сути.

– По-другому ты всё равно не умеешь, – сухо ответила она. – Давай уже, колись!

Я поставил чашку на стол и чуть подался вперёд.

– У этой женщины сын арестован по тяжкому преступлению. Ребёнка убил. Пацанёнка. В бараке, где они проживали вместе с ним, народ уже начал на неё смотреть, как на смертельную заразу. Она сама всё про своего сына уже поняла. Его она не выгораживает, скандалов с криками, что он святой и милиция сынишку оклеветала, не устраивает. Может, потому и не выдержала. Ни того, что он натворил, ни того, как на неё уже люди глядят. Вот и полезла в петлю.

Эльвира слушала не перебивая. И чем дольше слушала, тем меньше в её лице оставалось обычной колючести.

– То есть, я правильно понимаю, это дело связано с ребёнком? – спросила она после недолгой паузы. – Да ты не мнись, Серёжа, говори всё как есть, знаешь же, что завтра я сама всё узнаю! Дело связано с сексуальным насилием в отношении несовершеннолетнего?

Я кивнул.

– Да.

– С мальчиком?

– Да.

Она отвела взгляд и некоторое время смотрела в стол. Потом снова подняла на меня глаза.

– И весь их барак, говоришь, об этом уже знает?

– Думаю, что уже весь. А кто не знает, тот не сегодня, так завтра узнает. В таких местах новости бегают быстрее мышей и пожара. А воняют дальше и дольше.

– Она пьёт?

– Нет.

– Скандальная?

– Нет.

– Врёт? – было заметно, что в Клюйко включился профессионал, – Ну ты же наверняка, с ней уже не единожды успел побеседовать, если так глубоко её беду прочувствовал? Ты, Серёжа, хоть и молод годами, но надо отдать должное, людей ты всё же чувствуешь! Итак, ответь мне, склонна эта женщина к неискренности?

– Не похоже. Наоборот. Она как раз поняла про своего сына слишком много и слишком быстро. Много плохого. И принять этого не смогла. Потому её и сломало.

Эльвира снова положила ладонь на живот. На этот раз уже не машинально, а так, будто сама себе напоминала, почему задаёт все эти вопросы.

– Ты уверен, что опасности от неё самой нет и не будет? – медленно спросила она. – Мне и нашему ребёнку?

– Уверен! – я помолчал, несколько секунд подумал и повторил, – Да, уверен!

– А от её прошлого? От её знакомых? – снова включила профессионала Эльвира, – Связи же ты её отработать не мог? Для этого слишком мало времени прошло. С этим как?

– Об этом не волнуйся, об этом я сам уже подумал! – невольно поморщился я, – Пока она будет на больничке, а потом в общаге, я успею всю её родню перетряхнуть! Если она у неё есть. С этой стороны беды не будет, тут я в любом случае все вопросы закрою!

Эльвира медленно села обратно за стол. И на меня она смотрела уже не так, как вначале этого разговора. Не со злым упрямством, а с задумчивым любопытством.

– Слушай, Серёжа, – вздохнула она, – Я, конечно, давно знаю, что ты человек со странным устройством души и мозгов. Но всё-таки объясни мне одну вещь. Ты почему в неё так вцепился? Из жалости? Из расчёта? Или потому что тебе опять нужно вытащить из болота ещё одного утопленника? Без которого мир, как тебе кажется, непременно рухнет?

Вот здесь она, быть может, сама того не понимая, попала в самую середину. И, чтобы скрыть некоторую растерянность, мне даже не пришлось притвориться, будто вопрос её меня задел.

– По причине всего сразу, – нахмурившись, ответил я. – Жалко мне её, это да, правда. Но не по-вашему, не по-бабьи жалко, а просто по-человечески. То, что натворил её сын, это, Эля, не её вина. Сын её, он, безусловно, дрянь и животное! А она нет. И когда несчастную бабу начинают добивать за то, в чем она ни разу не виновата, меня это сильно злит. А злюсь я обычно не зря, Эля! Кроме того, да, корыстный расчёт, он тоже присутствует. Если её оттуда не убрать и новой жизненной картинкой не озаботить, она ещё выкинет чего-нибудь. Или сама удавится, или сорвётся и начнёт все инстанции на уши ставить. А мне сейчас такая переменная без надобности. И ещё… – я помолчал, – Я посмотрел на неё и понял, что эта сломленная женщина, как человек ещё не кончилась. Её не жалеть надо, ей просто помочь нужно. Дело ей дать, угол дать, тишину душевную дать. Пусть она мыслями о моём ребёнке голову забивает, тогда и про своего гадёныша реже вспоминать будет! И тогда из неё ещё толк будет. Нормальный, человеческий и для нас с тобой полезный!

– И вот этот «толк» ты уже аккуратно решил примерить к моему дому, – сухо заметила Эльвира.

– Не решил. Подумал.

– Очень любезно с твоей стороны. Я, стало быть, теперь у тебя промежуточная инстанция по распределению бабьей рабочей силы?

– Нет. Просто ты та единственная женщина, рядом с которой я могу себе позволить не валять дурака и говорить прямо.

– Не льсти мне! – поморщилась она. – Ты прямо обычно говоришь исключительно в тех случаях, когда уже понимаешь, что дальше извиваться бессмысленно.

– Но сейчас-то я тебе говорю всё прямо! – честными глазами проштрафившегося пионера посмотрел я Эльвире в глаза. Подобострастно и с нескрываемой любовью, – Ты же своим справедливым замечанием повлияла на меня и видишь, я сразу же исправился!

– Сейчас да, – нехотя признала Эльвира. – Потому что иначе я бы тебя уже выгнала. И прекращай ты уже деревенским дурачком прикидываться! Я эти твои ужимки, Серёжа, давно уже научилась различать! Наташке вон Копыловой иди, мозги парь, а мне не надо!

Выдав мне отповедь, моя умная подруга с минуту помолчала. Потом взяла чашку, отпила чай, поставила её обратно и спросила уже совсем другим голосом. Не прокурорским и не по-бабьи ревнивым. А деловым, как у женщины, которая мысленно уже примеряет предложенную реальность к своему быту.

– Она чистоплотная? Ты же обыск, наверняка в её доме делал? Значит, не только на мебель смотрел, но и в вещах её рылся? – без глупого обывательского предубеждения задала Эльвира важный для неё вопрос.

– Да. Очень тщательно рылся. И под кровати заглядывал. И по антресолям лазил. Чисто у неё. Бедно, но чисто. И не показушно, а по привычке.

– С детьми ладить, как по-твоему, она умеет?

– Думаю, да. Ей самой сейчас только за ребёнка и можно будет по-настоящему зацепиться. Не за жильё и не за работу. А именно за младенца. Уж ты поверь моему опыту, Эля!

Произнеся последнюю фразу, я поморщился. Поняв, что сморозил глупость. Откуда у пацана двадцати трёх лет может быть столько опыта, чтобы делать подобные выводы. Да еще с таким апломбом их озвучивать. Однако, Эльвира почему-то не посчитала моё заявление глупым. Во всяком случае, словам моим она не удивилась и насмешничать над моей самоуверенностью не стала.

– А ты не боишься, что она будет на нашего ребёнка смотреть и вспоминать своего сына? Маленьким? Или как-то по-другому?

– Боюсь. Но не сильно. Потому что, если она нормальная, а я думаю, что она нормальная, то как раз через чужого ребёнка она и отлипнет от своего кошмара. Не сразу, конечно. И не без душевных усилий. Но отлипнет.

Эльвира вздохнула. Потом вдруг сказала:

– Господи, до чего же ты умеешь вовремя притащить человеку такую мысль, которую нельзя просто вышвырнуть в мусор. Если бы ты пришёл ко мне только с жалостью, я бы уже давно тебя за порог выставила! Но ты, как всегда, вместе с авантюрой, принёс ещё и смысл. В этом ты, конечно, редкая дрянь, Серёжа!

– Ты это уже говорила, любимая! Даже не подумав обижаться, равнодушно пожал я плечами. – Не один и не два раза уже говорила.

– И ещё скажу. Потому что это правда. Гад ты, Корнеев!

Она поднялась, сделала два шага по кухне и остановилась у буфета. Я знал эту её манеру. Так она думала. Не топталась, не нервничала, не играла бровями, а просто ходила по небольшому пространству, как умная хищная кошка, которой некуда деть лишнюю мысль.

– Значит так, – сказала Эльвира наконец, оборачиваясь. – Сразу – нет!

– Уже гораздо лучше, чем «Корнеев, пошёл ты на хер!», – удовлетворённо склонил я голову перед любимой женщиной.

– Ты не радуйся! Сразу – нет. В дом я её к себе сейчас не возьму. У меня, Серёжа, если ты забыл, поздний срок. Я сама уже временами не знаю, чего мне через полчаса надо. Чаю, солёного или сладкого! Или, чтобы ты, Корнеев, немедленно исчез. А ты мне ко всему этому хочешь ещё и чужую, только что вытащенную из петли тётку подсунуть. Нет!

– Понимаю тебя, душа моя! – смиренно кивнул я, соглашаясь со здравыми рассуждениями не совсем здравой женщины. – Очень хорошо понимаю и полностью с тобой согласен!

– Хорошо, если и правда, понимаешь! Потому что дальше будет «но». А с этим у тебя, как я заметила, всегда самые большие трудности.

– Слушаю тебя внимательно, солнце моё! – подобрался я, понимая, что пошла конкретика.

– Посмотреть на неё я могу. Потом. Когда ты её устроишь, она посидит хотя бы несколько дней в тишине и успокоится. Перестанет шарахаться от шагов за дверью. В общем, когда она в себя придёт. И перестанет быть человеком, который вот-вот снова полезет крюк на потолке искать! Повидала я самоубийц немало! В том числе и несостоявшихся. Остынет, вот тогда я на неё и посмотрю. Сама. Без тебя, Серёжа! Без твоих подсказок. И без твоей любимой манеры заранее объяснять мне, что и как я должна почувствовать.

– Справедливо, душа моя! – покорно согласился я со всеми высказанными условиями. – Как скажешь, так оно и будет! Ты же у нас главная в семье! – стараясь не допустить ни одной несерьёзной тени на физиономии, уставился я на Эльвиру глазами матёрого подкаблучника.

– Мерзавец ты, Корнеев! Мерзавец и клоун! – без каких-то мало-мальских эмоций, устало сообщила мне мадам Клюйко. – И вот, что еще, Серёжа! Запомни, если вдруг окажется, что ты мне соврал хоть в чём-то важном, если у неё, например, начнутся истерики, запои, внезапные потусторонние откровения, я сама тебя удавлю! Если из неё полезет ещё какая-нибудь бабья чертовщина, я тебя за это потом так возненавижу, что ты, Корнеев, даже соскучишься по моему теперешнему характеру! Потому что здесь уже будет на кону не только твоя блудливая молодость и даже не мои глупые чувства к тебе! Здесь на кону будет мой ребёнок!

– Не соврал я тебе, Эля! – по-настоящему и, кажется, на этот раз правильно, то есть справа налево, перекрестился я, – Не тот это случай! Я же не совсем конченый мудак, чтобы такими вещами шутить!

– Снова ты себе льстишь, Серёжа! – насмешливо, но по-доброму улыбнулась мне Эльвира Юрьевна, – Чудак ты, на самом деле, еще тот! Редкостный, можно сказать, чудак! Впрочем, был бы ты другим, я, быть может, тебя и не приветила бы…

Она усмехнулась одним краем рта.

– И еще, Серёжа, ты всегда слишком в себе уверен. Слишком! – неодобрительно покачала она головой.

– А ты разве любишь неуверенных? – усомнился я в искренности её упрёка.

– Нет, неуверенных я не люблю! – честно ответила Эльвира. – Но такие уверенные, как ты, Серёжа, слишком дорого обходятся. И не только женщинам!

Мы помолчали. Я допил чай. Она снова положила ладонь на живот и прикрыла глаза.

– Опять шевелится? – чтобы сделать приятное подруге поинтересовался я.

– Да. Он часто брыкается! Особенно тогда, когда я злюсь. И особенно, если злюсь на тебя. Похоже, он уже понимает, кто у него отец… – с непонятным прищуром всмотрелась мне в лицо Эльвира.

– Это очень хорошо, душа моя! – ответил я ей бодрым, но простодушным взглядом, – Значит, не пропадёт! Мы, Корнеевы, завсегда о своей жизненной позиции заявить готовы!

– Вот это-то меня и тревожит, Серёжа! – вздохнула будущая мать.

Я осторожно потянул её к себе. Эльвира без сопротивления снова опустилась ко мне на колени. И, положив голову мне на плечо, сказала уже совсем тихо:

– А ты и в самом деле сегодня устал! – Эльвира погладила меня по голове.

– Да. – расслабленно ответил я.

– И день у тебя был скверный.

– Да.

– И еще мне кажется, что приехал ты ко мне не столько из-за этой несчастной тётки и не за утешением даже. А, чтобы убедиться, что ещё не совсем сошёл с ума. Так?

– Не знаю… – равнодушно пожал я плечами. – Возможно. А, что устал, это да, это ты точно подметила.

– Не возможно, а так и есть! – безапелляционно поправила меня подруга, считающая себя гуру в психологии попаданцев. – Ты меня вечно используешь как медицинский прибор. Чтобы душой уравновеситься и умом не свихнуться!

– А ты против?

– Не знаю. – Клюйко задумавшись, пожала неуверенно плечами, – Нет, наверное, не против! Да и поздно уже быть против…

Она чуть поёрзала у меня на коленях, устраиваясь удобнее, и я машинально огладил ладонью её бока и тяжёлый, туго натянутый на животе халат. Эльвира не отстранилась. Только тихо выдохнула.

– Ты, Серёжа, руки свои слишком-то не распускай! – окоротила она мои поползновения. – Сейчас я тебя из милости потерплю ещё минут пять. А потом, когда чай допьёшь, отправлю спать. Потому что от тебя сегодня ни в постели, ни в разумном разговоре толка уже никакого не будет.

– Это ты с печалью говоришь, душа моя, или с облегчением?

– С опытом, – сухо ответила она. – И с беременностью. Очень отрезвляющее это состояние, между прочим, Корнеев! Очень хорошо начинаешь видеть, когда твой мужчина ещё мужчина, а когда уже просто уставший милиционер.

– Это жестоко, Эля! – укоризненно покачал я головой, – Жестоко и совсем не по-товарищески!

– Зато честно! – с появившейся сталью в голосе ответствовала мне беременная прокурорша.

В комнату она меня отправила почти силой. Не в прямом, конечно, смысле. Просто встала с моих колен сама и подняла меня за локоть с табуретки. Как престарелого алкоголика после юбилея близкого родственника. И мягко подтолкнула к двери.

– Всё. Иди, ложись! Диван там уже разобран. На тумбочке вода. А я в душ пока схожу. И, если посреди ночи тебе приспичит до душевных разговоров или до плотской любви, то ты даже не пытайся! Во-первых, я в последнее время очень крепко сплю. А, во-вторых, я сейчас в таком состоянии, что могу не только не дать, но ещё и убить!

– Хорошо, душа моя! – не удержался я от ответной любезности, – Я расцениваю твои слова о крепком сне, как продуманную и изощрённо-циничную провокацию. Если, как ты выразилась, мне приспичит, то всё будет по-твоему! Будить тебя я не стану. Просто пристроюсь к тебе с тыла, и все свои желания исполню, воспользовавшись твоей бессознательностью. Ты, главное, не просыпайся!