— Невероятно дурацкая шутка. — К жандарму понемногу возвращалось самообладание, он даже помог Семену встать. И руку вывихнутую вправил…хотя мог бы и помягче. И вправить, и вообще. Отморозок, одним словом, ещё и совершенно без чувства юмора.

— Простите пожалуйста, — парировал тот, баюкая оную руку. — Но, согласитесь, смешно же получилось.

— Прощаю. Не смешно.

Судя по всему, гебешнику действительно было не смешно. И, определенно, его проняло.

— Никогда. — Прокашлялся он. — Запомните, никогда не направляйте оружие и жезлы на людей, даже заведомо незаряженные, даже в шутку! Особенно в шутку! Особенно такое…да вообще любое! Как вам вообще такое могло в голову прийти, вы же хоть и изгнанный — но из Великого Рода, такое должно было с молоком матери впитаться.

— А что, таки мощная вещица? В принципе, да, тот урод оперативненько кони двинул.

— Эта, как вы выражаетесь, «вещица» прошивает любые защитные техники до второго ранга включительно, да и заметную часть третьего тоже. Амулеты третьего ранга, как правило, удар держат — но вот с настолько короткой дистанции могут не успеть развернуться. По какой причине очень нелюбима владеющими подобными техниками и обладателями таковых амулетов — а они все, как правило, состоят на Государевой службе либо являются не последними членами магических родов. Как вы вообще рискнули с таким по улицам ходить, там же остаточный фон после применения…хотя да, о чем это я, это ж вы. Иногда я сомневаюсь в своём решении относительно вас.

Сему запоздало накрыло осознание того, что он чуть не вляпался на ровном месте. Не в первый раз, откровенно говоря, и даже не в десятый. Обычный вторник, в общем… хотя сегодня и пятница.

— В смысле, городовые могли засечь? — поинтересовался он.— Штуковина, как я понимаю, не совсем законная?

— В вашем случае — совсем не.— Не упустил случая отыграться за недавний испуг собеседник.— Если бы попались, полицейские бы долго и обстоятельно выясняли, где взял и по ком использовал. Уж поверьте, методы выяснения вам бы не понравились. И решить эту вашу проблему я бы…смог, в принципе, но не факт, что счел бы затраты на это целесообразными.

— Ладно, был неправ, каюсь…и все такое. — решил не обострять ситуацию Семен. — Вот, еще таким разжился, с того же организма снял. Надеюсь, хоть это не карается десятью годами строгого расстрела?

— Вы неисправимы. — Долгих покрутил в руках янтарную капельку с непонятной загогулиной внутри. — Нет, это совершенно легальный амулет связи, разве что очень качественный и явно недешевый. А еще не работа явно не отечественных мастеров, очень уж характерная французская школа. Может работать в паре по прямому каналу, может объединятся в сеть через узловой амулет…полезная вещь, в общем. С вашего позволения, я ее заберу, одна она все равно вам ни к чему.

— Да пожалуйста, не жалко. А сколько накинете к премии…там пятнадцать рублей было оговорено…

— Я уже говорил, что вы неисправимы? Но хорошо, десять, которые были оговорены, и пять за амулет — как раз и будет пятнадцать.

— А жезл? Он по любому дороже. — Семен аж задохнулся от возмущения столь явным кидаловом на лут.

— Конечно дороже. — Ехидно оскалился жандарм. — От пяти до пятнадцати лет каторги, смотря по ситуации — просто хранение, с целью сбыта или применение. Если последнее, да еще и общественно опасным способом — там вплоть до виселицы, бывали прецеденты.

Сема намек понял, не дурак — и спорить не стал. Но и про кристалл из сейфа говорить жандарму не стал. По той же причине. Тем более, одна загадочная магическая хреновина у него уже есть, вдвоём им хоть не так скучно будет.

— А теперь коньяк, — сказал Долгих. И улыбнулся. Не не своей мерзостной гэбэшной полухмылкой, а почти по-человечески, как старший коллега младшему, за удачный прогон сложной операции.

Он достал две рюмки — маленькие, хорошие, с тонкой ножкой. Налил по половине. Поставил перед Семёном.

— За успех.

— За успех.

Выпили. Коньяк был — как и обещал Долгих — хороший, возможно что и отличный. Мягкий, с долгим послевкусием, без все перешибающего сивушного духа. Семён, если честно, в коньяках толком не разбирался — в прошлой жизни особым любителем не был, своей дури хватало, а в этой не дорос еще. Но все равно оценил.

— Свободны, — сказал Долгих, ставя рюмку. — Отдохните пару дней. В ближайшее время я вас не побеспокою. Надеюсь, что не побеспокою, во всяком случае. Есть вероятность, что на неделе вам придется съездить за город — но там видно будет.

— Понял.

Семён кивнул и вышел.

На Литейном было по-прежнему серо и мокро. Мелкая морось сменилась почти настоящим дождём — который не льёт даже, а просто висит в воздухе, пропитывая всё вокруг. Зонтом Семён, все ещё не разжился — хотя давно стоило бы — но сейчас это его не расстраивало. Душа, взбодренная коньяком, просила праздника, и он не видел повода ей в этом отказать.

Тем более, было отмечать. И за что отмечать — тоже было.

Ресторан выбирал долго и основательно, хотелось чего-то… чего то хотелось, в общем. Из вариантов… «Медведь» — туда в образе Зимина уж точно соваться не собирался, там его могли помнить, там он недавно работал. И не «Палкин», там он отдыхал недавно, не стоит повторятся. «Донон», о котором раньше только слышал, был уже по карману, да и по одежке, пожалуй, уже доступен… но и туда Семён, подумав, тоже не пошёл. Туда он пойдет, когда будет готов стать завсегдатаем. Нет, смысл был и так, например примелькаться… или даже поработать, давно он не работал для души, все больше по заданию. Ещё и на государство — совсем, знаете, не те ощущения. Но нет, сегодня только отдых.

Как раз по дороге, на Большой Морской, располагалась «Вена». Или, как её называли в определённых кругах, «старая Вена», отличая от «новой Вены» где-то на Малой Конюшенной — Семён точно не знал, не его территория. Ресторан литераторов, как он слышал. Там по вечерам собирались писатели, журналисты и их шлю… восторженные поклонница, да. Днём публика была попроще и поспокойнее, но все равно при деньгах. Цены, по отзывам, были кусачие, но не так, чтоб до смерти. До полусмерти. Кухня —классическая европейская, с легким акцентом традиционно русской, что бы это ни значило.

«Вена» так «Вена». Зимин — понаехавший, конечно, но в Петербурге он уже с полгода, торговые дела идут неплохо, отчего бы не зайти в приличный ресторан. Вполне соответствует образу.

Дверь открыл швейцар — огромный мужик в роскошном мундире и с седыми усищами и видом владельца не то, что этой забегаловки — всей улицы. Семён, проходя, коротко кивнул и сунул в огромную лапищу серебряный полтинник, швейцар в ответ приложил руку к козырьку.

Внутри царил полумрак, как и положено хорошему ресторану, — тёмные стены, паркет черного дерева, шоколадные скатерти, чуть приглушённый свет настольных ламп на каждом столе, огромные зеркала в бронзовых рамах на стенах, от которых рассеянный свет становился не ярче, а скорее глубже, насыщенней. Пахло хорошо прожаренным мясом, свежей выпечкой, корицей, приятным сигарным дымом и лёгкой ноткой алкоголя, вместе запахи и складывались в узнаваемый аромат хорошего ресторана. Стойка бара тоже впечатляла— длинная, полированная, с медными перилами; за стойкой — бармен в белой рубашке с чёрным галстуком; перед стойкой — несколько высоких табуретов, почти все свободны, потому что обеденное время, народ сидит за столами.

К нему незаметно подошёл метрдотель. Казалось бы, и характеристики — не чета простому обывателю, и навыки всякие интересные есть, да и просто профессия обязывает… но сухощавый, с острой бородкой, в чёрном фраке, с выправкой старого гвардейца и манерами почти благородными действительно смог подобраться незаметно. Чудеса.

— Обедать изволите? Один?

— Один. У окна, если можно. И чтоб потише, без оркестра.

— Оркестр будет исполнять вечером, сейчас у нас везде тихо. Прошу, сударь.

Столик оказался, действительно, хороший — у окна, с видом на Большую Морскую, чуть в стороне от прохода. Семён сел, удобно откинулся, повесил пальто и шляпу на крючок у стены. Меню лежало рядом — толстенькое, в бордовой коже, с тиснёной золотом надписью Wien.

Ну, посмотрим, что они тут употребляют.

Открыл. Посмотрел. Подавился желание тихонечко уйти.

Борщ — полтинник. Не двадцать копеек, как в не самом дешевом «Палкине», а более чем вдвое. Жаркое — семьдесят пять. Стерлядь — рубль сорок. Утка с яблоками — рубль шестьдесят. Отдельно — закуски, отдельно — хлеб, отдельно — вода. Вода! В меню отдельно вода — «сельтерская прусская — тридцать копеек стакан». Нет, в доиссекайные времена он, бывало, почитывал обзоры ресторанов и удивлялся тем альтернативно одарённых, что покупают бутылку воды по цене трех шаурм…шаурмей… втридорога, короче. А теперь, получается, сам в одном шаге от такого.

— Рекомендую, — мягко сказал возникший сбоку официант, — раки в пиве. Нынешним утром привезли, ещё живых. Свежее не бывает.

— А что ещё из горячего порекомендовать можете?

— Бифштекс «по-венски», со сливочным соусом и кашей из морковного пюре. Крайне интересное сочетание, необычное.

— Возьму и раков, и бифштекс. И вот этот… — Семён ткнул пальцем в меню, где значился «консоме по-венски с печёночными клёцками».

— Суп, раки, бифштекс, — повторил официант, записывая крохотным карандашиком в крохотную книжечку. — Напитки?

— Водки, рюмку. Морсу. И… — Семён помедлил, — и кофе после.

Коньяк был прикольный, отъевшийся и укрепленный системой организм легко справлялся с алкоголем, так что можно было и продолжать. Главное — не обзавестись новой привычкой.

— Сию минуту.

Официант исчез, будто его и не было, и вернулся с крошечной хрустальной рюмкой, на льду, с маленькой тарелочкой, на которой лежали две дольки солёного огурца, кусочек чёрного хлеба с салом и ложечка паюсной икры. Семён осушил рюмку залпом, не спеша покатал икру по рту, закусил хлебом с салом и огурцом.

А там и суп подошёл. В фарфоровой супнице — официант открыл крышку, и пар ударил по лицу, одуряюще пахнуло крепким бульоном. В океане этого плавали маленькие шарики теста, золотистые, с тоненькой корочкой, а внутри — мягкая паштетная начинка. Он медленно — чтобы как можно дольше не заканчивать, не возвращаться к этому конченому миру — продевал одну, тающую во рту клецку, отхлебнул бульон.

— Да. Хорошо жить —хорошо.

«Карл Маркс укоризненно на тебя смотрит из могилы».

— У Маркса, я уверен, тоже были моменты, когда он забывал про диалектический материализм. Это не считая того, что вряд ли он существовал в этом мире.

«Ошибаешься. В этом мире он не только существовал, но и зажег не хуже, чем в твоём. Во всяком случае, кровушки его адепты пролили не меньше. И своей, и чужой.»

Раков было навалено горой — в большой овальной тарелке лежали крупные тушки красного цвета, с ещё дымящимися клешнями, политые пивным соусом с укропом. Рядом — отдельная тарелочка с грубыми ломтями ржаного хлеба, отдельная — со сливочным маслом, опять же отдельная — с крупной белой солью. Семён брал рака за хвост, отрывал голову, вскрывал панцирь — пальцы у него были ловкие, Лёгкая Рука и здесь пригодилась, — вытаскивал нежнейшую мякоть, обмакивал в соус, клал на кусок чёрного хлеба с маслом и солью, и вдумчиво пережевывал. Тем более, нужно было оставить место под бифштекс. Много места.

Толстый кусок говяжьей вырезки, обжаренный так, что снаружи корочка, внутри розовый, с сочащимся мясным соком; под куском — ломтик поджаренного белого хлеба, пропитанный этим соком; сверху — ложка густого сливочного соуса с хреном; сбоку — горка сладкой моркови-пюре, и ещё сбоку — солёный огурчик (не для красоты, а по делу, чтобы добавить кислинки). В прошлой жизни он такого не ел. В этой жизни тоже впервые. И подозревал, что ничего лучшего просто не существует.

Над последним куском бифштекса он сидел минут пять, как над любимой книгой, которую не хочется дочитывать, чтобы не испытывать знакомое каждому разочарование, когда понимаешь что все, история окончена, дальше ничего не будет.

Последним аккордом был кофе. Чёрный, плотный, в крошечной белой чашечке; к нему — крохотный кувшинчик горячего молока, сахарница с кусковым сахаром,

— Что-нибудь ещё, сударь?

— Счёт, — сказал Семён. И добавил, подумав: — И ещё кусочек яблочного пирога… как его…

— Штрудель. Одну минуту.

Штрудель появился меньше, чем через минуту. Тёплый, с изюмом и корицей, политый горячим ванильным соусом, с крошечной ложечкой ягодного микса сверху. Семён ел его медленно, глядя в окно на серый Петербург…где как раз его коллега устроил настоящее представление. Недостаток ловкости и, очевидно, отсутствие системных навыков оный коллега — неприметный, пошарпаный даже мужичок лет под неизвестно, с лихвой компенсировал артистизмом и изобретательностью, разыграл целый спектакль. С участием его самого, дамы в остромодном брючном костюме, корзинки с цветами и неплохо разыгранной историей с поклонником, набравшимся смелости одарить любовь свою цветами…и лишить её портмоне и явно не дешёвого браслета.

Счёт принесли на серебряном подносе. Семён развернул конверт — шесть рублей сорок копеек. Треть, даже больше, месячного дохода не плохого мастерового… или внештатного сотрудника охранки, да. Плюс чаевые, по желанию — но не принято было жадничать в таких местах, ну он и округлил до семи. Положил деньги на поднос, кивнул собираясь.

— Благодарю, — сказал официант, провожая до вешалки.

— Всегда пожалуйста, — сказал Семён.

Швейцар у выхода снова козырнул — на этот раз практически от души, будто узнал в Зимине своего. Ну да, узнал. Зимин отобедал, Зимин дал на чай, Зимин уходит довольный. Значит, Зимин — свой.

Он свернул на Невский. Мимо прошла пожилая дама под зонтом, за ней — мальчишка-газетчик с пачкой свежих «Петербургских ведомостей», прокричал что-то про вызванную персидскими солнцепоклонниками засуху в Астраханской губернии. Левая рука в кармане наткнулась на пятнадцать рублей премии. На два раза посидеть в ресторане, получается. Так себе расценки за смертельный риск… с другой стороны, раньше приходилось рисковать не меньше, но за куда более скромные суммы. Ну и грела мысль — вполне возможно, что совершенно глупая, скорее всего даже опасная. Что, если… вернее, когда всё пойдет не так, Долгих вытащит. Все таки, он ему полезен же.

— Ну вот, — сказал он негромко, глядя перед собой. — Экзамен сдан. Премия получена. Обед съеден. Справедливость частично восстановлена — хотя бы в смысле перераспределения материальных ценностей…

«О, мы умеем красиво говорить? Почему бы тогда не употреблять термин экспроприация? »

— Почему же нельзя обойтись без латинских слов?

«Ты даже не представляешь, кого ты сейчас цитируешь.»

— Как раз отлично представляю. В прошлой жизни на третьем курсе зачёт сдавал. Бесплатно, между прочим — мне вообще история нравилась.

«Ты умеешь удивлять. Образованные люди — редкость в твоей профессии»

— А я с самого начала говорил, что это какое-то недоразумение. Мне в политики нужно, на крайний случай в правоохранительные органы.

«Ну так ты в них и вступил. Точнее, вляпался, но это уже детали. Да и политики многие начинали твоими коллегами».

Где-то в этот самый момент Эмилия писала очередное письмо, сообщая кому-то, что «у нас тут появилась неурядица, и надо бы её разрулить». Где-то сидел чиновник из подрядного ведомства и думал, что его связь со Штейнбергом теперь оборвана, и, наверное, это к лучшему, бывают в жизни удачные случайности. Коллежский ассессор Долгих проворачивал свои жандармские делишки, князь Рыльский даже не задумывался, что где-то бродит выброшенный из рода щенок с его кровью.

Но пока… пока об этом можно было не думать.