Несмотря на желание свалить подальше и побыстрее, идти домой напрямик к было бы глупостью. Глупым человеком Семен не был, потому и пошел в обход.

Сначала — через два квартала на запад, к Летнему саду. Сад в эту пору был заперт, но он Семёну и не требовался — ему нужна была набережная Фонтанки, которая тянулась вдоль ограды широкой лентой. Ночью тут проезжали редкие мобили и проходили ещё более редкие городовые, но в целом — тишина пустота, на фоне которой каждый человек хорошо виден. Зато его хорошо видно и ему — любой хвост сразу выдал бы себя. А если приплюсовать сюда скрытность, то совсем хорошо получится.

Хвоста не было. Или он был очень хорош. Второе Семён исключать не стал, а поэтому продолжил ночную прогулку.

От Фонтанки — на Моховую же, но в другой её конец, к зданиям Академии художеств,где ходил трамвай. Правильнее сказать, наверное, омнибус на магической тяге, но местные, с лёгкой руки каких-то прогрессивно настроенных студентов — один вред от них — называли эту самодвижущуюся повозку именно «трамваем». Семён вошел в дверь задней площадки, заплатил пятак, проехал четыре остановки, вышел не на своей. Прошёл квартал пешком, не спеша, как человек, который уже слегка подшофе и идёт, допустим, из гостей. Даже напел что-то невнятное, для колорита,добавив лишней развязности — не пьяной, а именно полупьяной, когда человек ещё контролирует ноги, но уже не особо следит за языком.

На Караванной свернул в арку, прошёл сквозным двором на параллельную улицу, ещё раз свернул. Навык разложил квартал на трёхмерную схему и подсвечивал варианты: тут тупик, тут проход, тут дворник спит — можно мимо, тут собака — не стоит.

У Пяти углов он остановился. Постоял минуту на углу, делая вид, что раскуривает папиросу, — папиросы у него, разумеется, не было, но была коробочка с мятными леденцами, и он просто вытащил одну и сунул в рот. Жест тот же — рука к лицу, пауза. Оная пауза должна была выявить любого, кто шёл за ним: либо преследователь тоже остановился бы, либо прошёл бы мимо, в любом случае попав в поле зрения.

«Чисто», — согласился Шиза. — «Или ты не все видишь».

— Я люблю тебя за оптимизм.

«Я просто говорю как есть».

На Владимирский он вышел уже другим человеком — по дороге он дважды заходил в подворотни и вносил мелкие изменения, в очередной раз сменил походку — из «полупьяного гостя» в «усталого приказчика, возвращающегося с дежурства». Сами изменения, объем их, уже очевидно не соответствовал полученному эффекту, в очередной раз подтверждая, что навык, по сути, ментальный, и работает не столько над обликом, сколько над восприятием окружающими.

Домой он добрался только к двум часам ночи. Прислушался. Тихо.

Ещё одна минута на прислушивание — уже внутри. Батареи, крутящиеся где-то в подвале насосы отопительной системы. Где-то в стене скреблась мышь. В соседней квартире — слабый, на границе слышимости, скрип кровати и женское дыхание, которое ни с чем не спутаешь — "гадалка' работает. В общем, жизнь идёт своим чередом.

Разложил, как в детстве, когда распаковывал добычу после успешного набега на соседский сад.

Папка серая, толстая, перевязана чёрной тесёмкой. Пачка денег в банковской бандероли. Конверт, запечатанный тремя сургучными печатями — без вензеля, просто оттиск какого-то колёсика с насечкой, не герб и не буквы. Чёрный бархатный футляр с кристаллом. Пачка писем, перевязанная серой ниткой — из-под штейнбергова матраса. Амулет связи филёра — каплевидный, матовый, на тонкой серебряной цепочке. И жезл — тот самый, которым он мага и приложил.

Всё это лежало на дубовой столешнице. Семён минуту точно смотрел на этот натюрморт…пора было начинать.

Начал с простого, приятного и понятного, с денег. Трёхрублёвки и пятирублёвки, немного десяток пара хрустящих четвертных внизу стопки. Штейнберг хранил в сейфе где-то полугодовое жалование — ничего удивительного для чиновника, который в любой момент должен уметь выдать «благодарность» нужному человеку. По меркам не слишком успешного попаданца целое состояние.

И главное — Долгих про деньги знать не будет.

Семён на секунду задумался, есть ли в этой логике какой-то внутренний подвох…вроде бы нет. Наниматель послал его на задание, наниматель — опасный человек, с которым лучше не ссориться; если наниматель узнает, что подчинённый утаил деньги, — наниматель обидится и сделает что-нибудь неприятное. Но наниматель посылал его за документами. Бумаги — вот они, все до единой. Про содержимое сейфа сверх того разговора не было. Если жандарму нужен был весь сейф, жандарм мог так и сказать.

Семён мечтательно улыбнулся. Подтянул к себе вторую кучку — собственно, бумаги из сейфа. Серая папка на тесёмках,и конверт без надписи.

Развязал тесёмки.

Бумаги в папке были скучные. Разлинованные тетрадные листы, исписанные мелким косым почерком, с колонками цифр, датами, инициалами. Бухгалтерия, как и говорил Долгих, — видимо та самая, с которой, собственно, и начались все проблемы покойного. Семён пробежал глазами — даты, суммы, шифры. Разобраться с ходу не получалось, да и не нужно было: Долгих ему за расшифровку не платит, его дело — принести.

А вот конверт без надписи был поинтереснее.

Конверт был заклеен, аккуратно по всему периметру. Семён подержал его в руках, прощупал. Три листа, плотная бумага. Никаких особых выпуклостей —значит, никаких вложений, только листы. Вскрыть?

«Посмотри», — сказал Шиза. — «Всегда стоит знать, во что вляпался».

Справедливо. Семён аккуратно поддел слюну ножом, раскрыл конверт. Три листа, исписанные другим почерком — не мелким Штейнберговским, а размашистым, уверенным, с росчерками. Без подписи. На первом листе было всего несколько строк — список имён и инициалов, восемь штук. На втором — опять колонки цифр, но уже без шифра: даты, суммы, напротив каждой — инициалы из первого списка. На третьем листе — короткий текст, два абзаца, который Семён прочитал дважды и, хмыкнув, решил не лезть в него мозгом дальше. Что-то про «транзитный коридор через З.» и про то, что «после двадцать третьего груз должен уйти через П., иначе придётся задействовать резервный канал М., а это будет дороже всем, включая вас».

Ага.

Вполне возможно то самое, за что убили чиновника. Не сама бухгалтерия, не имена подписантов, а эта записка с обращением на «вас», с именами-инициалами, с маршрутами и сроками. Восемь инициалов. Восемь человек, на которых у Долгих, после этой ночи, появлялась зацепка. Семён положил все три листа обратно в конверт. Заклеивать не стал — смысла нет, всё равно Долгих вскроет.

Оставались письма.

Он развязал серую нитку. Пачка разъехалась на столе веером — десятка два конвертов, разных размеров, некоторые потрёпанные, некоторые почти свежие. Почерк на конвертах — женский, округлый, с завитушками. Адрес на конвертах был странный: «Моховая, 12, для К. Г. Ш. — лично в руки».

Первый же конверт, который Семён вскрыл, оказался подписан: «Голубчику моему Карлюше от Эмилии». И дальше — убористыми строчками, с завитушками и восклицательными знаками — понеслось.

Семён читал первые десять минут и думал только: ну ладно. Ну старый чиновник, ну любовница. Ну «голубчик Карлюша», которого на службе боятся купцы в смокингах, а в письмах этой Эмилии он «мой сладкий мальчик», «мой медвежонок», «мой дурачок ненасытный». Ну тошнотворно, но бывает. Тётушка описывала, что хотела бы сделать с «голубчиком Карлюшей», если он соизволит снова зайти на Мещанскую, в квартиру Зинаиды Павловны, где «всё готово, как ты просил, только ждём тебя, мой котик».

Потом Семён дочитал до второй страницы второго письма.

Эмилия, как выяснилось, «голубчика Карлюшу» не столько любила, сколько предоставляла определенные услуги. А «всё, как ты просил» — это она про «новеньких». Которые в письмах фигурировали не по именам, а по возрасту, который Эмилия всякий раз уточняла для «голубчика Карлюши» отдельно: «к сожалению, поставщик нас серьезно подвел, всем в новой поставке куда больше дюжины лет».

Ну такое.

Эмилия раз в месяц присылала своему «голубчику » перечень — имена не писала, но чёткий график с датами, кто когда будет в наличии на Мещанской. Эмилия также умела оказывать дополнительные услуги: «если Карлик сердит» — предлагалось, что вот эта, или вот эта, или та — «будут вести себя как тебе нравится, я им сама объяснила, они понятливые, а после того случая с Анечкой понятливее стали все, я позаботилась». Про «тот случай с Анечкой» она упомянула ещё дважды в других письмах, сухим деловым тоном человека, у которого возникла техническая неурядица, и пришлось её решать.

Семён в очередной раз оценил — как будто своего нового тела недостаточно, насколько плохо в этом мире быть ребёнком без родителей. И даже не обязательно без покровителей — Эмилия в одном из писем вскользь упоминала, что 'Машенькина мамка уже третий месяц выторговывает прибавку. Аж интересно, выторговала ли?

Городовой за углом. Участок на соседней улице. Отделение по охранению общественной безопасности и порядка в нескольких кварталах. И всем похер.

Точнее, Долгих, скорее всего, будет не всё равно,хотя и немного не в том смысле. Жандарм, если узнает про эту переписку, обрадуется по другой причине — ещё один рычаг давления на кого надо, плюс ниточка к Эмилии, плюс, возможно, выход на клиентов, потому что у «голубчика Карлюши» наверняка были и коллеги по увлечениям, а уж разговорить охранка сумеет…

А «мамки» и «Анечки» — их Долгих, скорее всего, даже не заметит. Это уровень околоточного надзирателя, а на околоточного на Мещанской, судя по тому, как долго это всё существует

, заложена своя статья расходов в бюджете предприятия.

— Вот такая херня, собачечка. — сказал Семён, глядя на стопку писем.

Помолчал. Подумал.

Отдавать письма Долгих? Скорее всего — да. Долгих просил документы, — это почти то же самое, плюс в письмах могут быть имена, которые пригодятся. Не отдавать? Тогда зачем тащил? Чтобы читать на сон грядущий? Сон, да…

Снилось ему что-то длинное и бессвязное, с коридорами, в одном из которых сидела женщина в платье с кружевами и перебирала в руках колоду конвертов, надписывая их поочерёдно почерком Эмилии; Семён во сне пытался вырвать у неё конверты, женщина смеялась и говорила, что Карлюша это не любит, Карлюша другое любит, у нас всё уже обговорено; Семён во сне пытался ей ответить, что этот урод уже сдох, а она смеялась всё громче и громче, пока смех не слился с трелью колокольчика во дворе.

Утро.

Окно. Серое, мокрое, мутное — нормальное петербургское утро. Семен позавтракал завалявшимся куском колбасы с подсохшим сыром — хлеба не было, да и ладно.

Бумаги, письма и конверт уложил в простенькую кожаную папку. Неспеша придал себе образ Антона Петровича Зимина. Можно выходить…хотя нет, деньги же…

Он разделил добычу на три части. Одну — тридцать рублей — в кошелёк, на текущие расходы. Вторую — сто рублей — в тайник под доской паркета у окна, который он обустроил в первый же день жизни здесь, очень уж его напрягало ходить со всеми сбережениями в кармане. Третью — самую большую, около ста сорока, решил припрятать получше. Куда только, здесь всё на виду… но лучшее укрытие — то, которое не ищут. Не под половицей, не за оторванными обоями, не под матрасом. Всё это обыщут, если серьезно займутся.

Взгляд упал на дверь. Обычная филенчатая дверь, крашенная масляной краской, с латунной ручкой-кнобом — круглой, выточенной на токарном станке. Такие ручки держались на длинном винте, проходящем сквозь полотно двери, с ответной частью с другой стороны. Семён присел, осмотрел ручку. Винт крепился изнутри комнаты — маленький шлиц под плоскую отвёртку. Ага.

Достал тонкую отмычку — в очередной раз сгодилась как импровизированная отвёртка. Семён вставил её в шлиц, нажал, повернул. Винт поддался, провернулся, и ручка разжалась на две половинки — одна осталась в ладони, другая повисла на двери с обратной стороны. Как и ожидалось, ручка имела внутреннюю полость, выборку под крепёжную втулку, и туда вполне могла поместиться свёрнутая трубкой пачка ассигнаций. Семён примерил — да, даже с запасом.Неочевидно, труднодоступно, требует инструмента для вскрытия. Самое оно.

Аккуратно свернув сто сорок рублей в тугую трубку, перетянул ниткой, чтобы не разворачивались, затолкал свёрток в полость ручки, глубоко, до упора. Потом приставил вторую половинку, затянул винт — с тем же усилием, с каким откручивал, возвращая старую, закрашенную резьбу. Провёл ногтем по шлицу, сдирая свежие заусенцы, потом потёр пальцем, припудрив пылью с пола. Теперь и под лупой не отличишь.

Вышел из дома в десять.

На Литейный шёл не петляя,

— Рано, — вновь только и сказал Долгих.

— Традиция уже, — сказал Семён.

— Проходите.

Внутри всё было так же, как в прошлый раз. Та же карта, те же папки, то же кислое осеннее освещение из окна. Единственное новшество — на столе стоял графин с чем-то, и этим чем-то, судя по запаху, была не минеральная вода.

— Коньяк, — пояснил Долгих, перехватив взгляд. — Хороший. Шустовский.

Он сел, жестом указал Семёну на стул напротив. Семён сел. Папку положил на стол.

— Рассказывайте.

— Два кристалла, — начал Семён. — Первый — на входной двери, прошёл с амулетом. Амулет отработал чисто, остаток как вы описывали — стал инертным, я его выбросил в Фонтанку по дороге. Второй кристалл — на кабинете. С ним получилось… креативнее.

— Подробнее.

Семён рассказал. Как он прошёл по коридору, как увидел кристалл на косяке кабинета, как прикинул, что в радиус срабатывания не вписывается. Как обошёл квартиру — гостиная, спальня, кухня. Как нашёл под матрасом пачку писем. Как долго стоял у двери кабинета, прикидывая варианты. Как в итоге полез через вентиляционную решётку из кухни — там короб был узкий, но проходимый, и вёл почти точно к противоположной стене кабинета, минуя кристалл на двери. Как выбил изнутри решётку с той стороны, как выбрался в кабинет с другого края, где сигнальный артефакт его уже не достал.

Долгих слушал. Ни разу не перебил. Курил, но реже обычного — вторая папироса за весь рассказ, а Семён говорил минут пятнадцать.

— Вентиляция, — сказал Долгих, когда Семён дошёл до решётки.

— Узкая, но прошёл.

— Я проверял планы квартиры. Вентиляционный короб по плану там не проходит. На плане, по крайней мере, его нет. Значит…

— Значит?

— Штейнберг был не глупее ни вас, ни меня. — Долгих сделал паузу. — Наш покойник, видимо, рассчитывал однажды бежать. И готовился. Только не успел.

— Не успел, — согласился Семён.

— Дальше.

Он рассказал про сейф. Про содержимое: папка и конверт

«Он знает, что ты не договариваешь», — нейтрально сообщил Шиза. — «Но он не знает, что именно».

— Содержимое папки?

— Бухгалтерия, разобрать не пытался.

— Правильно.

— Конверт — без надписи, был заклеен. Я вскрыл. Там три листа: список из восьми инициалов, список сумм и дат напротив этих инициалов, и записка на третьем листе.

Семён достал папку, открыл, показал листы. Долгих взял третий, прочитал, положил. Выражение лицо не изменилось.

— Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо.

— Плюс — письма, из-под матраса в спальне. Пачка. Двадцать один конверт. Почерк один — женский. Я прочитал выборочно…рискну предположить, что вас это заинтересует.

Заинтересовало.

— Я займусь, — сказал Долгих. — Сам. Это не наше дело, даже, вполне возможно, не наш уровень. И писем этих не было, как и разговора этого, вы должны понимать. Но — да, я займусь.