Из дому…странно звучит, непривычно, но действительно ведь эту квартирку он начал воспринимать как дом…так вот, вышел из дому Семен в полседьмого. Рано, конечно, до назначенных восьми целый час с лишним, — но привычка осмотреть местность перед делом еще в прошлой жизни не раз спасала организм от появления лишних отверстий. Или от увеличения диаметра существующих, да. Особенно когда предстоял визит к нежданному работодателю из Охранки, на его территорию, по его правилам. И правила эти, как подозревал Семён, включали в себя много пунктов, подпунктов и примечаний, и все мелким шрифтом.

Утро было гнусным даже по местным меркам. Дождь даже не шёл — он как бы висел в воздухе, мелкой водяной пылью, которая не капала, а пропитывала все сущее, методично добираясь до кожи сквозь пальто, шарф, жилетку и рубаху. Петербургский климат, мать его, — единственная вещь в двух мирах, которая была абсолютно идентичной. Ни магия, ни альтернативная история не смогли сделать ни черта с этой погодой. Может, и к лучшему — значит, хоть что-то стабильное есть.

Разъезжая в такую рань была полупустой. Из подвальной пекарни тянуло хлебом. Таможня lhs[kf на подоконнике первого этажа, свернувшись в рыжий бублик, — рабочее время ещё не началось.

Попаданец шёл по знакомому маршруту — Разъезжая, поворот на Боровую, через мост, дальше по набережной. Маршрут был не самым коротким, но привычным, а привычный маршрут хорош уже тем, что любое отклонение от нормы замечаешь сразу. Вот тот мобиль у обочины — новый, вчера его не было. Вот тот мужик в кепке — стоит у фонаря, курит, но курит как-то… на показ, что ли. Не затягивается, а держит папиросу, как рисуется. Семён прошёл мимо, скосив глаза. Мужик не обратил внимания. Или сделал вид. Новый, ещё не до конца освоенный навык подсказывал — в правом кармане мужика что-то металлическое, плоское, с механизмом. Портсигар? Или…

Нет. Не портсигар. Пистолет. Маленький, плоский…не факт, кстати, что именно огнестрел, Семён хоть и не особо разбирался в местных стрелядлах, но что они заметно отличались от оружия родного мира, понимал. А вот сама ситуация несколько напрягала, черт его знает, кто это. Либо филёр, либо бандит, либо городовой в штатском, в общем, лучше валить отсюда, пока не заметили.

Свернул в переулок, прибавил шагу. Не побежал — бег привлекает внимание — но ускорился настолько, чтобы за пару минут оказаться на параллельной улице, вне прямой видимости от курильщика. Паранойя? Скорее всего. Трусость? Возможно. Но лучше быть живым трусливым перестраховщиком, чем мертвым храбрым оптимистом.

Переулок оказался… ну, типичным петерскимпереулком. Узким, сырым, провонявшим помоями и кошачьей мочой. С одной стороны — глухая кирпичная стена доходного дома, с облупившейся штукатуркой и потёками ржавчины от водосточных труб. С другой — задняя стена какого-то склада, или мастерской, или того и другого вместе, с заколоченным окном и дверью, на которой висел замок размером с кулак — серьёзная вещь, чугунный, с дужкой толщиной в палец. Навык привычно считал его: шесть рычагов, двойной стопор, износ минимальный. Хороший замок. Не для этой двери, не для этого переулка. Значит, за дверью — что-то ценное. Или кто-то очень осторожный. Впрочем одно другому не мешает.

Между стеной и складом — промежуток, метра полтора, заваленный мусором и досками. Здесь же, в углу, валялся, по всей видимости, местный житель. Точнее, то, что от него осталось.

Семён остановился, чуть не споткнувшись от запаха. Запах дошёл раньше, чем взгляд зацепился за его источник— густой, сладковатый, с металлическим привкусом, от которого немедленно подкатило к горлу. Запах гниющей плоти, аромат разлагающегося человеческого тела.

Мужчина — если его ещё можно было так назвать — лежал в позе зародыша, подтянув колени к груди, лицом к стене. Одежда — какие-то лохмотья, бывшее пальто, бывшие штаны…вроде бы даже нплохие. Обуви не было — ступни, синюшно-серые, с чёрными ногтями, торчали из-под полы пальто. На руках — тоже что-то чёрное, и Семён не сразу понял, что это не грязь.

Ожоги. Руки были обожжены — от кончиков пальцев до локтей, сплошной коркой запёкшейся плоти, под которой проглядывало сырое, влажное, неправильного цвета. Как будто кто-то окунул руки в кипяток и подержал. Долго подержал. Или не в кипяток, а… Семён вспомнил Выборгскую. Вспомнил площадь перед «Якорем», красномордого Кирилла с багровым светом на ладони, тела с лопнувшими сосудами и тёмными потёками из носа.

Не совсем то, не ураганное свертывание крови, скорей ускоренный распад, сворачивание белка…или даже растворение. Да, кто то словно превратил жидкость в руках этого бедолаги в кислоту, и оставил умирать. Зачем? Наказание? Допрос? Развлечение?

— Весёлый мир, — пробормотал Семён. Горло перехватило, пришлось сглотнуть пару раз, прежде чем голос вернулся. — Просто обхохочешься.

«Он мёртв три-четыре дня, — сказал Шиза. Голос был ровным, без обычной ехидности. — Никто его не искал».

Семён стоял и смотрел. Нужно было идти, нужно было двигаться дальше, до встречи с Долгих оставалось сорок минут, а ему ещё добираться и осматриваться. Но он стоял и смотрел, потому что не мог заставить себя отвернуться. Потому что тело, в котором он жил, носило такие же шрамы — от побоев, от ожогов, от порезов. Потому что прежний владелец этого тела — Константин Рыльский, бездарный позор рода — мог бы закончить точно так же. В переулке, между стеной и складом, среди мусора, и никто бы не пришёл, и никто бы не…

— Так… харе ныть — скак мог, подбодрил — Идем, время.

Обошёл тело, стараясь не наступить… не на что было соб, просто не хотелось подходить ближе. Вышел из переулка с другой стороны, на улицу, где уже начиналась утренняя жизнь — поток мобилей, разносчики, мальчишка с корзиной булок. В двадцати метрах от трупа, которого никто не заметил. Или заметили — и прошли мимо.

Дом шестнадцать по набережной Фонтанки оказался неприметным четырёхэтажным строением, зажатым между четырехэтажным же конторским зданием и громадиной страхового общества. Фасад — серый, штукатуренный, с облупившейся лепниной на карнизе и парой кариатид, поддерживающих балкон второго этажа. Кариатиды, надо заметить, выглядели так, будто устали от этого занятия лет восемьдесят назад и с тех пор держались только из чувства долга. Подъезд…простите, парадная, всего одна, с кованым козырьком, дверь — деревянная, массивная, с медной ручкой, потемневшей от времени. Замок — пустяковый, но Семён просто потянул ручку, дверь и открылась.

Третья квартира — на первом этаже, налево по коридору. Дверь обычная, обитая шоколадным дерматином, усыпаная латунными гвоздиками и с же латунным номерком. Ни вывески, ни таблички, ни каких-либо опознавательных знаков. Просто дверь. Можно было бы подумать, что здесь живёт какой-нибудь отставной делопроизводитель или вдова чиновника десятого класса.

Семён постучал. Три раза, пауза, ещё два — условный стук, о котором Долгих сообщил ещё при первой встрече.

Дверь открылась через семь секунд — он считал. Жандарм стоял в дверном проёме, всё в том же сером, вечно сером, как петербургское небо. Серый костюм, серый галстук, серый взгляд. Только папироса была белой — и та уже наполовину сгоревшая.

— Рано, — констатировал жандарм вместо приветствия.

— Привычка.

— Полезная привычка. Заходите.

Внутри было не совсем то, что Семён ожидал. Точнее — совсем не то. Никаких тёмных кабинетов, кожаных кресел и портретов государя на стене. Обычная, даже аскетичная обстановка: две комнаты, в первой — стол, четыре стула, шкаф с папками. Во второй — ещё один стол, поменьше, с чайником и стаканами. На стене первой комнаты — карта Петербурга, большая, подробная, с булавками разных цветов. Красные сконцентрированы в центре, синие — на Васильевском, зелёные — россыпью по окраинам. Одна жёлтая — на Выборгской стороне. Одна чёрная — на Моховой.

Семён посмотрел на чёрную булавку. Моховая. Моховая, дом… не разглядеть с такого расстояния. Но интуиция подсказывала, что это не просто адрес.

— Чаю? — Долгих прошёл во вторую комнату, загремел чайником.

— Не откажусь.

— Садитесь. Разговор будет длинный.

Семён сел. Стул был жёстким, деревянным, и скрипнул под его весом. Но надёжный, успокоил навык, просто старый. Огляделся подробнее. Шкаф с папками — замок рычажный, три пина, можно открыть за тридцать секунд ногтем… нет, нельзя, потому что на шкафу, в углу, угадывался знакомый кристалл. Сигнальный артефакт. Маленький, бледно-голубой, почти незаметный. Тронешь шкаф — сработает.

Долгих вернулся с двумя стаканами в подстаканниках — жестяных, без изысков…такой себе вайб железной дорогши. Поставил один перед Семёном, с другим сел напротив. Закурил новую папиросу от окурка старой — привычка, которую Семён уже замечал, а сейчас, со вторым рангом, увидел контекст: жандарм курил не для удовольствия, а для того, чтобы руки были заняты. Нервничал? Вряд ли. Скорее — концентрировался. Ритуал, якорь, привычка, помогающая думать. Как некоторые крутят ручку или щёлкают суставами пальцев.

— Итак, — Долгих положил папиросу в пепельницу. — Вы, я полагаю, читали сегодняшний «Листок».

— Штейнберг.

— Штейнберг. — Жандарм кивнул. — Полагаю, вас это обеспокоило.

— Было бы странно, если бы не обеспокоило. Я позавчера лазил у него в портфеле, а вчера он помер.

— Скоропостижно скончался, — поправил Долгих. — От апоплексического удара. Так написано в газете, так написано в свидетельстве о смерти, так скажет любой врач, который его осматривал. Такое, действительно, лучается. Особенно с трудоголиками, которые работают по пятнадцать часов в сутки и злоупотребляют кофе.

— Но.

— Но, — Долгих затянулся. — Но если вы спросите судебного мага — а мы спросили, мы умеем спрашивать — то он скажет несколько иное. Он скажет, что в крови Штейнберга обнаружены остаточные следы вещества, которое на наркологическом языке называется «Тихий сон». Не самый популярный яд, но и не самый экзотический. Особенность его в том, что он действует через кровь — встраивается в кровяные тельца, нарушает их структуру, и через восемь-двенадцать часов после попадания в организм вызывает массивное кровоизлияние в мозг. Которое выглядит в точности как апоплексический удар. Обычный врач разницы не заметит — нужен маг-диагност третьего ранга или выше. Каковых, к слову, в городе с дюжину человек. И все они, кстати, имеют отношение, хотя бы косвенное — к одному небезызвестному вам роду.

Семён молчал, переваривая. Яд, действующий через восемь-двенадцать часов. Значит, Штейнберга отравили примерно за половину суток до смерти. То есть — в тот день, когда Семён утащил конверт.

— Когда его отравили? — спросил он.

— Точно сказать нельзя. Ориентировочно — вечером того дня, когда вы… работали в «Медведе». Плюс-минус несколько часов. Вполне возможно, и даже скорее всего — в то же время, для идеального усвоения яд сочетается с приемом пищи.

— Конверт, — сказал Семён. — То, что я вытащил из его портфеля. Это связано с убийством?

Долгих помолчал. Затушил папиросу, немедленно прикурив следующую — он курил почему-то дешевый «Дукат», с едким сизым дымом, от которого у Семёна першило в горле.

— Конверт содержал реестр финансовых операций, — сказал жандарм. — Вам это мало что скажет, но я поясню. Штейнберг, надворный советник, чиновник департамента торговли и мануфактур, на протяжении последних трёх лет вёл двойную бухгалтерию. Одну — официальную, для ревизий и начальства. Вторую — для себя…скорее даже, для неизвестного нам заказчика. В этой второй бухгалтерии фигурировали суммы, проходившие через торговые дома, связанные с поставками определённых… товаров. Магических артефактов, если конкретно. Не бытовых — не светильников и не сапогов с подогревом, — а серьёзных. Боевых. Иногда родовых. Таких, которые по закону не подлежат купле-продаже и должны оставаться внутри рода либо испольщоватся под государственным контролем.

— Леваком барыжил, — Семён кивнул. — Через министерство. За что и грохнули.

— Через людей в министерстве, все же…не стоит бросатся подобными обвинениями государевых структур, даже в личной беседе. — на форму высказывания собеседник никак не отреагировал, а вот суть его напрягла.— Штейнберг был не единственным, но он был ключевым звеном, именно через него проходила бумажная часть. Накладные, разрешения на транзит, таможенные пропуска. Без его подписи груз не пересек бы ни один пост.

— И кто-то решил, что Штейнберг стал слишком опасен.

— Или слишком жадным. Или слишком болтливым. Или — и это мне кажется наиболее вероятным — кто-то узнал, что мы им заинтересовались. И решил подчистить следы. — Долгих посмотрел на Семёна поверх стакана. Взгляд был прямым и неуютным, как фонарь в лицо. — Вы же понимаете, что ваша операция в «Медведе» не прошлаа полностью незамечной, особенно с учетом нового фактора? Мы старались, безусловно, и вы старались. Но идеальных операций не бывает, всегда остаются следы.

— Что дальше? — спросил он вслух. Иногда самый простой вопрос — самый правильный.

Долгих встал, подошёл к карте. Ткнул пальцем в чёрную булавку.

— Моховая, дом двенадцать. Квартира Штейнберга. Четвёртый этаж, три комнаты, кабинет с домашним сейфом. В этом сейфе — или в бюро рядом с ним — должны лежать документы, которые Штейнберг хранил отдельно от служебных. Личные записи, черновики, возможно — имена тех, кто стоит за контрабандой. Нам нужны эти документы, и нам не нужно внимание к

— Квартира должна опечатана полицией.

— Квартира опечатана полицией, — подтвердил жандарм. — Разумеется. Бумажка на двери, сургучная печать, городовой на лестнице еще дежурит, но только днём. Ночью только печать. Проблема не в печати.

— А в чём?

— В магической защите. — Долгих вернулся к столу, сел, сцепил пальцы — жест, который Семён уже научился узнавать как «сейчас будет неприятная информация». — Квартиру Штейнберга опечатала полиция, но магическую защиту ставил не полицейский маг, а ведомственный — из Министерства финансов. Два сигнальных кристалла: один на входной двери, второй — на двери кабинета. Кристаллы нестандартные, не массового производства — реагируют не на движение или звук, а на человеческую ауру. Любой человек, приблизившийся к двери активирует систему в режиме фиксации, пересекший контур — в режиме тревоги. Кристалл посылает оповещение магу-установщику, тот — в полицию, полиция прибывает на место. Время реагирования — десять-пятнадцать минут.

Семён присвистнул — мысленно, разумеется, вслух он ограничился кивком.

— Серьёзно.

— Серьёзнее, чем кажется. Мы уже пробовали. Позавчера ночью — наш человек, опытный. Не дошёл до двери трёх шагов — фиксация сработала, пришлось уходить, не дожидаясь тревоги.

— А что значит «фиксация»?

— Собственно, фиксация и есть. Длится долю секунды. После неё кристалл фиксирует… отпечаток. Не знаю точно, как это работает — магическую часть лучше знают наши специалисты, — но результат таков: маг-установщик получает изображение лица того, кто активировал сигнал. Не фотографию в привычном смысле, а, скажем так, энергетический портрет. По нему достаточно просто опознать человека.

— То есть ваш человек засветился.

— Частично. Все таки и у нас есть люди, разбирающиеся в маскировке, в том числе аурной. Но — достаточно, чтобы временно свернуть операцию.

Долгих помолчал, глядя на Семёна. Смотрел он пристально, терпеливо, давая собеседнику время самому прийти к правильному выводу. Собеседник, надо отдать ему должное, пришёл быстро.

— Вы хотите, чтобы это сделал я.