До утра оставалось ещё прилично, и Семён употребил это время с толком — продолжил удалятся от Разъезжей, петляя, проверяясь, меняя направление. Резерв за час неспешной ходьбы чуть приподнялся над дном, ровно настолько, чтобы голова перестала кружиться. Он перебрался через несколько улиц, обогнул по широкой дуге пару районов, в которых его теоретически могли запомнить, и к рассвету оказался где-то в районе Песков — не центр и не окраина, средняя такая, далеко не худшая часть города, где доходные дома стояли вперемешку с особнячками, а публика ходила разношёрстная и друг другом не интересовалась.

Идеальное место, чтобы исчезнуть.

Город просыпался нехотя, чему немало способствовал серый и мокрый рассвет. Тем не менее, жить то надо — открывались лавки, шуршали первые мобили, дворники мели мостовые с видом людей, осознающих тщетность бытия. Появились первые прохожие — спешащие, хмурые, занятые собой. Семён влился в этот поток и стал в нём неотличим — обычный мужчина, идёт по делам, ничего особенного. Маскировку он не использовал — резерв пока не позволял, — но и без нее двигался так, что взгляд не цеплялся, скользил мимо.

Первым делом — пожрать, потому что еда всему голова. Семён нашёл чайную попроще, из тех, что открываются рано, для рабочего люда, и где не задают вопросов. Сел в угол, спиной к стене, лицом к двери — привычка, ставшая уже второй натурой. Заказал чаю большой чайник, яичницу с ветчиной, калач с маслом, кашу, и — отдельно — три пирожных, потому что после вчерашнего расхода организм требовал сладкого с той же настойчивостью, с какой обычно требовал просто еды.

Половой — заспанный невысокий парень — на количество заказанного не отреагировал никак, мало ли кто чего жрёт с утра, не его дело. Принёс всё разом, Что Семен очень даже одобрил. Яичница исчезла в три приёма. Каша отправилась следом. Калач он жевал уже медленнее, запивая горячим крепким чаем, и с каждым глотком, с каждым куском мир делался чуть менее отвратительным, а перспективы — чуть менее мрачными. Резерв от еды не восстанавливался, это Семён знал, но субъективное ощущение «я выживу» крепло, а это, в его положении, дорогого стоило.

К пирожным он приступил уже почти умиротворённым. Заварной крем, песочное тесто, ягодная начинка — простенько, но после столь насыщенной ночи казалось пищей богов. Семён ел и думал, и думалось теперь куда яснее, чем час назад.

Итак. Дом он потерял. Образ Зимина неактуален. К Долгих идти рано — тот сам велел ждать три-четыре дня, пока сделает документы и подберёт жильё, а до этого срока ещё далеко. Соваться к жандарму сейчас означало признаться, что его, Семёна, накрыли, что адрес засвечен, что всё пошло не по плану. Что лоханулся он, проще говоря. Долгих, конечно, узнает и так — но пусть узнает в назначенный срок, когда Семён придёт к нему отдохнувший и с готовой версией событий.

Значит — три-четыре дня нужно где-то перекантоваться. Тихо и незаметно.

Доел последнее пирожное, расплатился — деньги мажора пришлись очень кстати, — оставил половому на чай и вышел из совсем другим человеком. Сытым. Отдохнувшим. И с планом.

Но прежде чем искать нору, он завернул ещё в одно место. Образ ему необходим, это его профессия, его способ выживания. Без грима, без реквизита он был уязвим вдвойне. А сейчас все осталось на Разъезжей, в нычках, к которым теперь не подойти. А значит, нужно обзавестись заново. Но соваться сейчас в специальную театральную лавку, где продают накладные бороды и гримировальные краски, было глупо — такие лавки наперечёт, их легко проверить. Лезть по старой памяти в театры…можно, но не прямо сейчас, нужно хотя бы дождаться представлений.

Поэтому Семён поступил хитрее. Он зашёл в обычную лавку с дамской косметикой и галантереей — из тех, куда барышни и дамы заходят за пудрой, румянами, помадой и прочими радостями. Поразительно, до чего хорошо обычная женская косметика заменяла театральный грим — он обдумал это ещё раньше, теоретически, а теперь представился случай проверить на практике. Пудра разных тонов — чтобы менять цвет лица, маскировать, осветлять или затемнять. Тёмный карандаш для бровей — чтобы менять их линию, а заодно подрисовывать тени, морщины, круги под глазами. Румяна — чтобы добавлять или убирать здоровый вид. Тёмная помада — внезапно отличная штука для изменения формы рта, если знать как. И — баночка какого-то крема, на который указал намётанный глаз: жирная основа, на которую отлично ляжет всё остальное и которую при нужде легко стереть.

Приказчица — немолодая некрасивая дама с поджатыми губами — посмотрела на покупателя с лёгким недоумением. Но Семён предупредил вопрос, сообщив доверительным тоном, что покупает подарок жене, у которой завтра именины, а он, болван, как назло, не помнит, чем она там мажется, так что берёт всего понемногу, авось угодит. Дама смягчилась, прониклась, даже посоветовала, какая пудра нынче в моде, и Семён покивал с видом любящего, но бестолкового мужа. Вышел из лавки с бумажным свёртком и набором, которому позавидовал бы иной гримёр.

С норой, как ни странно, повезло. Может, благословение удачи в очередной раз тихонько подкрутило реальность в нужную сторону, оно здорово выручало, особенно когда дело касалось выживания. Семён уже привык не разбираться, где кончается удача и начинается навык, — работает, и ладно.

Дом этот он приметил, бродя по тихим улочкам Песков в поисках подходящего варианта. Особняк, не просто дом, а прям двухэтажный особняк с мезонином. Старый, явно дорогой когда-то, но сейчас столь же явно заброшенный. Окна первого этажа заколочены досками, окна второго — тёмные, с давними потёками на стёклах. Сад вокруг зарос так, что превратился в маленькие джунгли, дорожки потерялись в траве. Ограда покосилась, ворота висели на одной петле. Парадное крыльцо затянуло паутиной, на ступенях несколько слоев палой листвы и грязи, которые никто не тревожил, кажется, годами.

Заброшенный богатый дом. Мечта бездомного с навыками взломщика. Тихо, вероятно сухо и никто не потревожит. Идеально.

Семён обошёл особняк по периметру. Медленно, внимательно изучил двор, двери, окна и замки. Изучил еще раз, из осторожности, выработанной долгой практикой в обеих жизнях. Прислушался, пригляделся, принюхался даже, задействовал все чувства, и обычные, и системные. Признаков жизни никаких. Ни дыма из труб, ни света в окнах, ни следов на заросших дорожках, ни запаха человеческого жилья. Дом был пуст. Дом был заброшен. Дом будто специально ждал, когда же его навестит уставший попаданец.

— Слишком хорошо, чтобы быть правдой, — пробормотал Семён, и в этом бормотании было больше надежды, чем подозрения.

«Вот именно, — насторожённо отозвался Шиза. — Слишком хорошо. Будь осторожен».

— Я всегда осторожен.

«Ты — никогда. Но хотя бы попытайся».

Семён попытался. Он не полез в дом сразу — сначала ещё раз обошёл, выискивая ловушки, сигналки, руны, хоть что-нибудь подозрительное. Восприятие второго ранга кражи в связке со скрытностью развернуло перед ним картину дома, как разворачивало картину любого механизма, любого замка. И — ничего. Не опасного, ни даже просто непонятного. Только старый, спящий, заброшенный дом. Разве что… было что-то. Какое-то послевкусие на самой границе чувств, что-то слишком слабое, чтобы назвать его следом, но достаточное, чтобы засело занозой. Семён списал это на усталость и пустой резерв — на дне резерва восприятие глючило, выдавало ложные сигналы, проверено уже.

Влезть оказалось проще простого. Боковое окно первого этажа, заколоченное хлипкими, подгнившими досками, поддалось с лёгким скрипом — Семён отжал две доски, ровно настолько, чтобы протиснуться, и пролез внутрь одним текучим движением, которым заслужено гордился бы любой акробат. «Звериная грация» в очередной раз доказала свою полезность, тело прошло в узкую щель, не зацепившись, не нашумев, и опустилось на пол по ту сторону мягким, бесшумным, перекатом.

Семён ждал запустения, пыли, паутины, разрухи — а попал в полумрак, в котором ночное зрение показало вполне приличную обстановку. Мебель стояла на местах, целая, добротная, хоть и под чехлами. Полы были чистыми — не идеально, но без слоя пыли, что копится годами. Пахло не плесенью и тленом, как должно пахнуть в заброшенном доме, а чем-то другим. Неуловимым, сладковатым и тревожным, чему Семён не смог сходу подобрать названия.

— Это не заброшенный дом, — медленно проговорил он, и холодок пробежал по спине.

«Бинго, — мрачно сказал Шиза. — Я же говорил — слишком хорошо. Уходи. Немедленно».

И Семён бы ушёл. Не раздумывая, ушёл бы — развернулся бы к окну и протиснулся обратно. Инстинкт, отточенный сотнями вылазок, орал ему то же самое, что и Шиза: беги.

Но не успел.

— О, — раздался голос. Женский. Низкий, бархатный, с какими-то мурлыкающими нотками, от которых по коже бежали мурашки, и непонятно было, от удовольствия или от ужаса. — Какая прелесть. Ко мне пришёл гость. Сам пришёл. Как мило.

Семён крутанулся на голос — и тело, повинуясь «грации» и рефлексам, уже уходило в сторону, готовясь к броску, к бегству, к чему угодно. Но уйти он не успел. В дверном проёме, ведущем в глубину дома, стояла она.

Женщина. Высокая, выше Семёна, в длинном тёмном платье непонятного, старомодного покроя. Возраст определить было невозможно — лицо гладкое, без морщин, но глаза… глаза были старые. Очень старые. И очень внимательные. Тёмные волосы убраны в сложную причёску, в ушах — что-то поблёскивающее, на пальцах — кольца, много колец, и от каждого тянуло магией. Плотной, очевидно недоброй, незнакомой и злой. А ещё от неё самой тянуло — той самой сладковатой тревожной нотой, которую Семён почуял на входе. Запах был… неправильный. Так не пахнут люди.

И главное — её внимание. Семён почувствовал его кожей, затылком, всем нутром, обострённым системой. Внимание было таким плотным, таким сосредоточенным, что давило физически, прижимало, лишало воли двигаться. Будто на него смотрел не человек, а что-то очень голодное, что нашло долгожданную добычу и теперь неторопливо её разглядывает, прикидывая, с чего начать.

— Не дёргайся, мальчик, — промурлыкала она, и Семён обнаружил, что и правда не дёргается. Тело не слушалось. Не от страха даже — от чего-то ещё, от какого-то воздействия, которое он не мог опознать и тем более снять. — Ты же так старался залезть. Невежливо сразу убегать. Я обижусь.

«Беги», — чуть ли не простонал Шиза, но в голосе его не было уверенности. — «Хотя… не получится. Она тебя держит. Это не магия, это… я не знаю что. Что-то…старое».

— Кто вы? — выдавил Семён. Голос вышел хриплым, но твёрдым — на твёрдость голоса воздействие, похоже, не распространялось, и на том спасибо.

— Хозяйка, — улыбнулась она. Улыбка была красивой и жуткой одновременно. — Хозяйка этого дома, в который ты так невежливо влез. И, кажется, теперь — твоя хозяйка тоже. На какое-то время. — Она шагнула ближе, и воздух вокруг будто сгустился. — Видишь ли, мальчик. У меня тут так редко бывают гости. Точнее — так редко бывают гости, которые мне интересны. А ты — интересен. Очень. От тебя так необычно… пахнет. Кровью. Сильной кровью. И ещё чем-то, чего я давно не встречала…даже успела позабыть, что такие бывают, а у меня память хорошая.

Семён внутренне похолодел. Кровь. Старая кровь. Она чуяла Рыльского. Эта жуткая баба унюхала его, как собака унюхивает кость. И то, что она давно не встречала.это про иссекай, что ли?

— И что вы со мной сделаете? — спросил он, лихорадочно перебирая варианты. Вариантов было мало. Точнее, не было.

— О, — она улыбнулась шире, и Семёну отчаянно захотелось оказаться где угодно, только не здесь. — Это зависит от тебя, мальчик. Видишь ли, я могу сдать тебя — тем, кто тебя ищет. А тебя ищут, я же чувствую, на тебе висит чужой интерес. Я могу сдать. А могу — оставить. У себя. Если ты будешь… послушным — на время.

Слово «послушным» она произнесла так, что Семёну стало совсем нехорошо. И, что характерно, не только от страха — было в этом голосе, в этом взгляде, в этом давящем внимании что-то ещё, что-то.

«Так, — деловито сказал Шиза, оправившись от первого потрясения. — Ситуация поганая, но не безнадёжная. Она тебя не убивает — значит, ты ей зачем-то нужен живой. Это рычаг. Торгуйся».

— А если я откажусь быть послушным? — на всякий случай уточнил Семён.

— Тогда я тебя сдам. — Она пожала плечами, и жест этот был исполнен такого равнодушия к его судьбе, что становилось ясно: не врёт, сдаст и не поморщится. — Или съем. Я ещё не решила. Зависит от настроения. А настроение у меня, мальчик, переменчивое. — Она снова шагнула ближе, и теперь Семён мог разглядеть её глаза вблизи — тёмные, бездонные, с вертикальными, как у кошки, зрачками. — Но ты ведь не откажешься. Ты умный мальчик.

Выбора, если честно, и не было: либо согласиться непонятно на что, но остаться целым, либо отказаться и быть сданным тем, от кого он всю ночь убегал, или съеденным — а в то, что съест, верилось почему-то легко.

— Я согласен, — сказал он. — На… послушность. Временно. Но у меня есть условия.

Она засмеялась — низко, мурлыкающе, довольно.

— Условия! Какой смелый мальчик. Мне нравится. Условия — потом. Сначала — ванна. От тебя пахнет помойкой и страхом, а я не люблю, когда от моих гостей пахнет помойкой. Страхом — можно. Помойкой — нет.

И Семён остался.

Следующие несколько дней были… странными. Это было самое мягкое, самое цензурное слово, которое Семён мог подобрать, и оно не описывало и десятой доли происходящего.

Хозяйка — имени своего она так и не назвала, велела звать «госпожой», и Семён, скрипя зубами и проглотив всё своё попаданческое самолюбие, звал, потому что альтернативы по-прежнему не просматривалось, — оказалась одарённой. Причём одарённой не по местной классификации, а как-то иначе, странно. Шиза, обычно и так скупой на объяснения, тут вообще отмалчивался, что само по себе говорило о многом. Что-то старое, древнее даже. Что-то выходящее за рамки учебников с длинными формулами, что-то, от чего даже божество предпочитало держаться подальше.

Она не выпускала его из дома — да он и не рвался, на улице по-прежнему было опаснее. Она кормила его — на удивление хорошо, изысканно даже, откуда-то в этом «заброшенном» доме бралась прекрасная еда. Она требовала, чтобы он был рядом — сидел, слушал, прислуживал по мелочам, выполнял мелкие странные поручения, смысла которых не понимал. И она играла. С ним. В игры, правила которых устанавливала сама, на ходу, и в которых Семён неизменно оказывался в проигравших.

Натура у хозяйки была властная до крайности. Ей нравилось командовать, нравилось видеть, как он подчиняется, нравилось ставить его в неловкое, унизительное положение и наблюдать за реакцией. Подай. Принеси. Стой здесь. Не двигайся. Молчи. Говори. На колени. Ниже. Еще ниже.

Самое противное было в том, что Семён, при всём своём ужасе перед этой жуткой бабой, не мог сказать, что ему совсем уж противно. И вот это пугало его больше всего остального. Потому что одно дело — терпеть унижение под угрозой быть съеденным, и совсем другое — ловить себя на том, что в этом терпении есть что-то… ну, не то чтобы приятное, но цепляющее. Будоражащее. Она была жуткой, пугающей, опасной — и при этом притягательной, настолько, что разум бессилен, а инстинкты предательски согласны на все.

«Ты в курсе, что это, скорее всего, тоже часть её дара?» — заметил Шиза на второй день, наблюдая за очередным внутренним метанием Семёна. — «Она на тебя воздействует. Чуть-чуть. Чтоб ты не сбежал даже когда сможешь».

— И как это снять? — мрачно спросил Семён.

«Никак. Терпи. И помни, что это не твои чувства. Это её работа.».

Эти несколько дней были вынужденной передышкой, не более — переждать, отлежаться, восстановить резерв, дождаться срока встречи с Долгих. А потом — попрощаться с гостеприимной госпожой и раствориться, как он умел растворяться. Раз она держит его не цепями, а влиянием — значит, есть шанс выскользнуть, когда влияние ослабнет. А оно слабело — Семён это чувствовал, по чуть-чуть, по капле. Она была сильна, но не всесильна, и держать его в полном подчинении круглые сутки даже ей было накладно…или, скорее, просто надоело.

Резерв за эти дни восстановился полностью и даже, кажется, чуть прирос — сытость, тепло, относительная безопасность сделали своё дело. «Звериная грация» окончательно усвоилась, перестала быть чужой, стала частью тела, привычной и удобной. Семён обкатал её на лестницах странного дома, на тёмных коридорах, на бесшумных перемещениях — и убедился, что выскользнуть отсюда, когда придёт время, сможет. Наверное. Если повезёт. Если госпожа отвлечётся.

А время пришло на четвёртый день.

Срок встречи с Долгих наступал, и Семён, улучив момент, когда давящее внимание госпожи ослабло — она ушла в какую-то дальнюю комнату, заниматься своими непонятными и наверняка жуткими делами, — выскользнул из дома. Дом отпустил его неохотно, со скрипом, будто живой, — но отпустил. Влияние госпожи, ослабевшее на расстоянии, осталось позади, и Семён, отойдя на пару кварталов, впервые за четыре дня вздохнул свободно. Голова прояснилась. Чувства встали на место. И стало окончательно ясно, насколько же сильно его там «подкручивали» — потому что сейчас, на свободе, вся притягательность госпожи испарилась, оставив только холодный ужас от осознания, насколько же он прошел по грани.