Из-под арки, со стороны Разъезжей, метнулась тень — быстрая и низкая. Оставшийся боец второй группы, тот, что караулил вход, не успел даже обернуться: что-то свистнуло в воздухе, и его шатнуло, развернуло, он схватился за плечо. Метательный нож, понял Семён…интересненько, а все говорят что лажа это, только в кино работает. Следом раздался топот, и во двор ворвался ещё один человек первой группы, уже шестой по счету. Видимо, последний резерв, на самый плохой вариант развития событий. Невысокий, верткий, весь в тёмном. И в руках у этого сраного ниндзя разворачивалась та самая сетка на одаренных, тот весомый аргумент для приглашения одного попаданца в гости. Только теперь предназначался он, похоже, уже не Семёну, а тому, кто подвернётся.

Подвернулся часовой второй группы. Несмотря на нож в плече, он среагировал грамотно — крутанулся, ушёл с линии следующего броска, и от его руки пошёл уже знакомый стылый холод. Двор подёрнулся изморозью, лужи на брусчатке схватились ледяной коркой. Верткий пригнулся, ушёл под волну — координация у него была отменная, — и швырнул аркан. Сетка раскрылась в воздухе веером, засветилась по краям тусклым лиловым сиянием, и Семён почувствовал, как от неё тянет тем же давящим, стягивающим ощущением — попадёшь, не вырвешься, контур схлопнется и спеленает по рукам и ногам. Тот в последний миг успел отшатнуться, аркан зацепил только край его плаща — и тут же стянулся, смял ткань в тугой ком, едва не уронив человека наземь.

— Красиво работают, — пробормотал Семён, прижавшись к стене на карнизе и наблюдая сверху. — Жаль, не за меня.

«Не отвлекайся, — буркнул Шиза. — Тебе сейчас не до эстетики. Сваливай, пока они снова заняты».

Внизу схватка двух последних бойцов разгоралась всерьёз. Верткий, лишившись аркана, выхватил два коротких ножа и закружил вокруг противник, непрерывно и быстро атакуя, не давая тому собраться для формирования новой волны холода. Боевик второй группы отступал к поленнице, выставив ладони, и от ладоней этих шёл пронизывающий мороз — он бил короткими всплесками, экономя силы, и каждый раз верткому приходилось разрывать дистанцию, чтобы не схватить стылого. Брусчатка под ними звенела ледяной коркой, изо ртов валил пар, дрова в поленнице покрылись инеем. Раз верткий поднырнул совсем близко, полоснул ножом — часовой ушёл, но недостаточно быстро, на плаще набух тёмный разрез. В ответ криомант плеснул холодом в упор, и верткому свело правую руку, нож выпал, звякнул о камень. Но левой тот уже метнул второй клинок — снизу, коротко, без замаха.

Семён не стал досматривать, чем кончится. Это была не его драка, и кончиться она могла как угодно, а ему отсюда пора валить, пускай развлекаются.

Он добрался до трубы. Старая, но чугунная и надёжная — проверял в первый же день, словно зная что все так закончится…собственно, почему «словно»? Обхватил шершавый металл руками и коленями, прижался и заскользил вниз — словно по канату, плавно, гася скорость трением. Тело знало, что делает, куда как лучше самого попаданца знало. На уровне второго этажа он оттолкнулся от стены, качнулся в сторону, перелетел на покатый навес дровяного сарая — и приземлился мягко, перекатом, беззвучно погасив удар всем корпусом, распределив его от стоп через колени до плеч. Ни звука. Ни скрипа доски. Кошка из подвала позавидовала бы.

Проблема была в том, что навес стоял аккурат над тем углом двора, где сцепились криомант и шустрый. И в тот самый миг, когда Семён присел на навесе, второй метательный нож прошёл мимо цели —часовой вовремя качнулся в сторону, — и со звоном ушёл вверх, в стену, в полуметре от Семёновой головы. Случайно. Но достаточно близко, чтобы верткий, провожая нож взглядом, на долю секунды задрал голову — и уставился туда, где на навесе сидел кто-то живой.

«Ну вот, доигрался», — констатировал Шиза.

Семён уже двигался. Тело сработало раньше, чем мозг осознал, собственно, проблему. Он скатился с навеса на землю, мягко уйдя перекатом, в тень поленницы, — и одновременно нырнул в скрытность как с вышки, по самое не балуйся. До звона в ушах. До того предела, за которым сама его сущность будто растворяется, истончается, убеждает мир, что её никогда здесь не было, что ее вообще никогда не существовало, что видеть здесь нечего — потому что и нет ничего. Резерв ухнул вниз как гиря, энергия таяла на глазах, к горлу подбиралась тошнотворная звенящая пустота, верный предвестник истощения. Но кокон скрытности держался, на последнем издыхании уже, на голой воле практически — но держался.

Владелец ножа моргнул. Перевёл взгляд обратно туда, где секунду назад на навесе кто-то был… и никого не нашёл. Пусто. Поленница на месте, навес над ней, тёмный угол двора, и больше никого. Мозг отказался фиксировать то, чего, по его убеждению, тут не было. Сам питерский воздух отказывался показывать что-либо, кроме самого себя. Верткий тряхнул головой, и, видимо, списал все на нервы. На игру теней еще, на усталость, да много на что — тем более, что в этот самый миг его противник воспользовавшись заминкой, плеснул в него холодом в упор. Верткого окатило стылым потоком, он охнул, отшатнулся, движения сделались вязкими — и стало уже не до призраков на навесе.

Семён беззвучно выдохнул и пополз вдоль поленницы, прочь от этих конфликтных личностей, к узкому лазу между сараями. Лаз этот вёл в соседний двор, и знали о нём разве что местные мальчишки да Семён.

Полз, вжавшись в землю, распластавшись по ней, перетекая от тени к тени, бесшумно, экономно, не делая ни единого лишнего движения. «Звериная грация» и второй ранг скрытности слились в одно непрерывное действие: он не крался — он струился, как ртуть по наклонному стеклу, как дым из приоткрытой заслонки, как сама петербургская ночь, сгустившаяся в отдаленно напоминающую человеческую фигуру. Энергия продолжала таять, но скрытность теперь почти не тратила её на подавление звука — за бесшумность отвечала «грация», и это шло даром, не списываясь с тающего резерва. Синергия навыков работала в полную силу.

За спиной, во дворе, схватка криоманта и недо-мирмидона подошла к концу — Семён услышал короткий вскрик, потом тишину, и наконец тяжёлое дыхание победителя, кто бы им ни оказался. Ну, поздравления ему. А сверху, из его собственного окна, перегнулся силуэт — кто-то из второй группы наконец добрался до пустой комнаты и теперь шарил взглядом по двору.

— Окно проверили, — донеслось сверху, злое, с одышкой после драки. — Ушёл, паскуда. Через окно ушёл, по трубе.

— Вниз! Двор перекрыть! — рявкнул другой голос, очевидно, главного. — Не спать!

Но поздно, Семён был уже у лаза. Лаз был так себе -узкий, грязный, в липкой паутине, провонявший кошками и гнилью…но он был, и это все окупало. Белец протиснулся в него — гибко, текуче, удивительно аккуратно проскользнув, не задев ни торчащей доски, ни ржавого гвоздя, ни перекошенной балки. Раньше бы застрял, несмотря на очень неплохие характеристики и стройную (хотя уже и отъевшуюся) фигуру.

Соседний двор встретил его темнотой, тишиной и спящими окнами — несмотря на интенсивность схватки, соседние дома не разбудили…ну, или их жители предусмотрительно решили не лезть не в свое дело. Сзади, в покинутом дворе, уже поднялся шухер — вторая группа, кто был в состоянии, высыпалась вниз, перекрывать выходы. Но они искали человека, бегущего через арку на улицу, возможно притаившегося во дворе или залезшего на крышу — а Семён подло обломал все их ожидания. Он пересёк двор по широкой дуге, держась стен, обходя круг света единственного тусклого фонаря, и нырнул в подворотню, выводящую на параллельную улицу — на Боровую.

Сзади всё ещё кипела суета: крики, топот, где-то наверху отчаянно завизжала таки разбуженная барышня — видимо, обнаружила таки незваных гостей и плоды их деятельности. А потом, перекрывая визг, прорезалась полицейская трель — резкая, заливистая: кто-то из перепуганных жильцов всё-таки имел связной амулет, а может просто добежал до угла и нашёл городового. Вот и хорошо. Просто замечательно. Чем больше шума и движа за спиной, тем меньше у второй группы возможности гнаться за ускользнувшим попаданцем — теперь им самим нужно было уходить от полиции.

На Боровой Семён не остановился. Прошёл — быстрым шагом, но еще не бегом. Человек спешит по своим делам, мало ли что ночь, всякое бывает, — и свернул в первый же переулок. Потом во второй, узкий и кривой. Скрытность держал теперь на самом минимуме, едва тлеющей, чтобы не выжечь дотла остатки резерва, — а резерва оставалось совсем мало, процентов восемь. На донышке, а так нельзя — звенящая пустота подбиралась всё ближе, кружила голову, путала ноги. А ведь мало ли, что еще может произойти, кого можно встретить в петербуржских подворотнях.

«Чисто, — расщедрился на подсказку Шиза, когда Семён отмахал три квартала и нырнул в очередной проходной двор у Лиговки. — За тобой не идут. Вторая группа осталась отбрехиваться от полиции и подбирать своих. Тебя потеряли…пока, во всяком случае.».

Семён остановился в глухой, непроглядной тени под аркой. Прислонился спиной к холодной кирпичной стене, перевёл дыхание. Даже пожалел мимолетно, что не курит, но и так хорошо, впервые за последние минуты расслабился по-настоящему. Сердце бешено колотилось — не от страха, больше от схлынувшего выброса адреналина. Руки подрагивали, ноги были ватными, во рту стоял медный привкус. Резерв на дне, мерзкая пустота, которую он уже научился узнавать и не любить.

Но он был жив. Цел. Орел. И на свободе. НА всякий проверил — шкатулка с письмами за пазухой, медальон на шее, нож за поясом, осколок в кармане. Всё при нём, всё главное сберег. Логово на Разьезжей он потерял, образ «Зимина» сгорел дотла, домой возвращаться нельзя ни под каким видом — но это всё мелочи, дело наживное. Главное — он ушёл. Фиг знает, от кого — но ушел же.

— Слушай, — сказал он тихо, отдышавшись, обращаясь то ли к Шизе, то ли к ночи, то ли к самому себе. — А ведь Долгих как в воду глядел. Слово в слово: «Если что-то случится — не геройствуйте, уходите, растворяйтесь». Вот прямо в самую точку, аж подозрительно.

«Долгих, — заметил Шиза, и в голосе его прорезалась знакомая ехидца, — вообще неприятно часто оказывается прав. Тебя это, честно говоря, уже должно бы настораживать. Ну, хотя бы, начать».

— Меня уже, — согласился Семён, выглядывая из-под арки на пустую, мокро блестящую улицу. — Только вопросов от этого не меньше. Те, кто пришёл за мной. И те, кто пришёл за теми, кто пришёл за мной. Сам же говоришь, это не уличная шпана, это серьёзные ребята с серьёзными дарами. И их было две команды. Из-за меня.

«Вот именно, — отозвался Шиза непривычно серьёзно. — Из-за мелочи такие силы не поднимают. Значит, дело не в тебе. Точнее, не только в тебе. А, например, кем ты, сам того не желая, становишься в чужих глазах».

— Рыльские, — медленно проговорил Семён.

«Возможно. А может, и нет. У меня есть пара версий».

— Поделишься?

«Нет. Но подумаю. Бесплатно».

— Щедрость твоя не знает границ. — Семён ещё раз ощупал двор восприятием — чисто, пусто, спит весь квартал. — Ладно. Сейчас главное не теория, а практика. Где перекантоваться до утра. Домой нельзя. К Долгих среди ночи ломиться — не вариант, да и адрес мой он, выходит, не уберёг, доверия поубавилось. Нужна нора. Чужая, чистая, на одну ночь. А лучше — на две.

Ночь его приняла в свои объятья, но кормить, греть и предоставлять ночлег явно не собиралась. Это, по совести, в её обязанности и не входило, она же не гостиница, претензии тут предъявлять не к кому.

Резерв болтался на самом дне, и это ощущалось не цифрой в статусе, а вполне физически — лёгким звоном в ушах, мутью перед глазами и некоторым отупением, когда мысли двигаются с натугой, словно продираясь сквозь слой ваты. Хотелось спать. Хотелось есть. Хотелось оказаться в тёплом сухом месте, где никто не приходит за тобой посреди ночи.

Лиговка, куда он забрел, под утро была пустынна и неприветлива. Фонари горели через один, мостовая блестела мокрой чернотой, редкие подворотни зияли провалами темноты, в которых ночное зрение услужливо рисовало кучи мусора, спящих кошек и одного спящего же забулдыгу.

Он возник из-за угла внезапно — точнее, это Семён, погружённый в свою полудрёму на ходу, заметил его не сразу, что само по себе было тревожным звоночком: обычно он чуял людей загодя. Молодой человек, лет двадцати пяти, в распахнутом дорогом пальто поверх измятого вечернего костюма, без шляпы, с растрёпанной причёской и основательно отметивший что-то важное. Или неважное, но в любом случае угашен был осонвательно.

Шёл он зигзагами, цепляясь за стену, и громко, на всю пустую улицу, рассуждал сам с собой о том, что все вокруг — быдло, что папа всё уладит, что эта дура Лизхен ещё пожалеет, и что вообще он, такой замечательный, заслуживает гораздо большего, чем эта серая дыра под названием жизнь. Мажор. Из тех, кого Семён повидал достаточно — и в прошлой жизни, и в этой. Очень упакованный, кстати. Перстней, например, на пальцах у молодого человека поблёскивало целых три. И часы на цепочке. И булавка в галстуке с камушком, который даже в скудном свете фонаря отбрасывал острые искорки. И бумажник — Семён увидел его, не глядя, вторым зрением, дарованным кражей: толстый, во внутреннем кармане, набитый ассигнациями так, что оттягивал ткань.

Семён остановился. Постоял секунду, борясь с собой — не сильно, впрочем, борясь, скорее для приличия. Ну, и еще из опасения, что энергии почти не осталось…но ведь и так справится, само в руки ведь идет.

— Гадить там, где живёшь, нельзя, — напомнил себе попаданец вполголоса. — Но я ж тут больше не живу. Так что теперь можно. Да и подправить настроение, определенно, стоит.

Подход много времени не занял. Мажор был пьян до состояния, в котором человек не замечает ничего вокруг себя, да себя не особо. А Семён, даже на издыхающем резерве, оставался Семёном. Он не стал даже толком тратиться на скрытность — просто пошёл навстречу, чуть качаясь, изображая такого же припозднившегося гуляку, и в тот момент, когда они поравнялись в узости тротуара, легонько толкнул мажора плечом.

— Ой, пардон, — пробормотал он заплетающимся языком. — Не увидел, виноват-с.

— Смотри, куда прёшь, скотина! — рявкнул мажор, дёрнувшись.

И на этом всё, собственно, и закончилось — хотя мажор об этом ещё не знал. За долю секунды контакта, пока пьяный возмущённо разворачивался, бумажник скользнул из внутреннего кармана в широкий рукав Семёновой рубахи. А вот часы он трогать не стал — слишком приметные. И перстни не стал — снять перстень с пьяного… можно, но возни много, а каждое лишнее движение жрало остатки сил. Бумажника, судя по толщине, хватит за глаза.

— Сам скотина, — буркнул Семён уже в спину удаляющемуся мажору, который, выместив раздражение, потерял к случайному прохожему всякий интерес и побрёл дальше, цепляясь за стену. Бумажника он хватится не скоро. В лучшем случае утром, когда проспится. В худшем — когда полезет расплачиваться за извозчика и обнаружит, что нечем. Семён мстительно понадеялся на второй вариант.

Отойдя пару кварталов и убедившись, что чисто, он нырнул в подворотню и пересчитал добычу при свете ночного зрения. Результат порадовал: восемь рублей с мелочью, аккуратно сложенные. Лопатник отправился в ближайшую помойку — кожа хорошая, жалко, но таскать с собой чужую вещь с инициалами было глупостью.

— Ну вот, — сказал он, пряча деньги в карман. — Завтрак оплачен. Спонсор сегодняшнего утра —некто Н. Ф. К.