К конспиративной квартире на Фонтанке Семён, наученный всем предыдущим опытом, подбирался долго и обстоятельно.Максимально неочевидным маршрутом, с проверками, с паузами, прощупывая каждый переулок. И обострённым чутьём, и старым добрым правым плечом, которое в прошлой жизни не раз спасало его от внимательных глаз продавцов и охранников. Заходил в проходные дворы, выныривал в неожиданных местах, по три раза менял направление, дважды проверялся у витрин. И не зря, как выяснится. Совсем не зря — вот только толку от этой предусмотрительности оказалось не так чтобы много.

Что-то было не так. Он почуял ещё за квартал разлитое в пространстве ощущение чужого внимания, сгустки чужих взглядов, чужих намерений, висящие в воздухе, как запах перед грозой. Но почуял слишком поздно. Или их было слишком много. Или просто против него работали профессионалы такого уровня, каких не обмануть и со вторым рангом скрытности. Скорее всего — всё сразу.

Дом шестнадцать по Фонтанке стоял на своём месте, с теми же кариатидами, державшими балкон из чувства долга и застарелой привычки. Но вокруг него — попаданец осознал это за одну-единственную секунду, ту самую, после которой менять что-либо уже поздно, — была расставлена сеть. Люди. Много людей. Неприметных, в штатском, рассредоточенных грамотно и со знанием дела: по набережной, по подворотням, по противоположной стороне улицы, по подъездам соседних домов. Засада, выстроенная по всем правилам, с перекрытием всех мыслимых путей отхода и с контролем немыслимых.

И в самом центре этой сети — он, Сема. Уже внутри. Уже в горловине мешка, который вот-вот затянут.

— Вот же… — выдохнул он, и тело, повинуясь рефлексам и «Звериной грации», уже разворачивалось, уже искало щель, уже включало скрытность на полную мощь.

На один удар сердца кокон сомкнулся вокруг него — плотный, размывающий силуэт до состояния «вам показалось,никого тут не было». Семён скользнул вбок, к ближайшей подворотне, текучей тенью, бесшумно, на самой границе восприятия, за которой обычный взгляд его уже не держал.

Обычный — да. Необычный — нет.

— Стоять, — раздался спокойный, равнодушныйдаже голос откуда-то сбоку, и Семён почувствовал, как его скрытность… гаснет. Не пробивается, не преодолевается грубой силой — именно гаснет, схлопывается, как задутая сквозняком свеча. Кто-то рядом обладал даром подавления — вроде того, которым когда-то накрыл его Долгих, отчего навыки на несколько секунд переставали слушаться. Только этот был сильнее. Намного сильнее.

Кокон лопнул. Семён стал виден — весь, целиком, посреди улицы, в трёх шагах от подворотни, до которой он не дотянул совсем чуть-чуть.

«Беги, — коротко бросил Шиза, тольков голосе его не было ни капли надежды,. — Шанс ничтожный. Но если стоять — нулевой. Хоть попробуй».

И Семён побежал.

Тело сработало раньше мысли — сорвалось с места без разгона, одним взрывным толчком, на который раньшене было способно даже теоретически. «Звериная грация» развернулась в полную силу, он не бежал даже — он стелился над мостовой, гася каждый шаг, перетекая из движения в движение, и подворотня прыгнула навстречу. Двое в штатском, караулившие у её арки, вскинулись — поздно, беглец уже проскальзывал между ними, низко, под выброшенными руками, крутанулся винтом, ушёл от хватки одного, поднырнул под второго. Кто-то из них рявкнул, кто-то вцепился в полу его одежды — ткань затрещала, осталась в чужом кулаке, а Семён уже летел дальше, в спасительную темноту проходного двора.

Двор. Знакомый тип двора — петербургский колодец, с аркой в дальнем конце. Семён метнулся к ней — и в этот момент впереди, перекрывая выход, выросли ещё двое. Сема, не сбавляя хода, бросил тело влево, к ближайшей водосточной трубе — вверх, на крышу сарая, через крышу — в соседний двор.

Не вышло.

Один из выскочивших вскинул руку, и под ногами попаданца мостовая вспухла чем-то невидимым и упругим. Воздух загустел, толкнул в подошвы, сбил темп, и идеально рассчитанный прыжок на трубу превратился в неуклюжий тычок плечом в стену. Семён сгруппировался на лету — спасибо грации, иначе бы расшибся, — приземлился перекатом, мягко, погасив удар, тут же ушёл кувырком в сторону от второй давящей волны, которая взрыла землю там, где он только что был.

— А вот это уже нечестно, — выдохнул он, вскакивая.

«Жизнь вообще нечестная штука, — отозвался Шиза. — Влево, к парадной. Дверь приоткрыта».

Семён рванул влево. Парадная — узкая дверь, действительно приоткрытая, тёмный провал лестницы за ней, а лестница — это шанс, на лестнице тесно, там его грация и навыки против их числа и навыков уравнивают расклад. Он почти долетел до двери. Почти коснулся её рукой.

И тут сзади, со стороны арки, в которую он не пошёл, что-то свистнуло.

Семён рухнул. Грация спасла лицо — он успел выставить руки, ушёл плечом, перекатился, — но ноги были схвачены намертво, что-то держало, как держит капкан, и чем сильнее Семён дёргался, тем туже затягивалась удавка. Он рванул нож из-за пояса, но лезвие лишь скользнуло по светящимся нитям, не оставив следа, а от прикосновения металла к контуру по руке пробежал болезненный разряд, заставивший пальцы разжаться.

— Зар-раза, — прошипел Семён, ещё пытаясь подтянуть ноги, перевернуться, выскользнуть.

«Всё, — тихо сказал Шиза. — Не трать силы. Их слишком много, и они слишком хороши. Замри. Думай. Сдавайся с достоинством. И главное — придумай легенду».

С легендой стоило поспешить, к нему уже подходили. Шестеро…нет, семеро рыл. Семён считал,нуа что ему еще оставалось. Один, видимо главный, остановился над ним и посмотрел сверху вниз с выражением лёгкой досады — мол, чего бегал, только время отнял.

— Резвый, — сказал он без злобы. — Ну что, добегался?

Семён обмяк, перестал дёргаться. Не потому, что сдался внутри, — внутри он лихорадочно работал, перебирая варианты и не находя ни одного. А потому, что понял, суета только жрёт силы, которые ещё могут пригодиться. Скрытность не работала. Грация не помогала. Бой был проигран ещё до начала, в ту секунду, когда он шагнул в перекрытую улицу.

— Добегался, — согласился он. Без паники, которой, к собственному удивлению, почти и не чувствовал. То ли остатки влияния госпожи отбили способность бояться по-настоящему, то ли он просто перегорел за свою новую жизнь. — Понял. Не дурак.

Зажим ослаб — кто-то сжал в кулаке управляющий артефакт, — и Семёна сноровисто, подняли, завели руки за спину и защёлкнули наручники. Не обычные — с магической начинкой, гасящей дар.Попаданец почувствовал это сразу, по тому, как притухли, ушли куда-то в глубину все его системные ощущения, будто на голову натянули толстое ватное одеяло. Скрытность, чутьё, восприятие, всё приглохло…не до конца, кстати, но ощутимо. Остались характеристики, осталась грация…но против наручников и шестерых конвоиров маловато будет.

Обыскалитоже тщательно и профессионально. Вытащили нож Олафа, замшевый рулончик с отмычками, деньги мажора, даже бумажный свёрток с косметикой. Медальон — Семён внутренне сжался — нашли сразу, на шее не спрячешь; сняли, повертели, двое переглянулись с непонятным выражением, убрали в отдельный пакет. Кровавый осколок из кармана оправилсятуда же. Плохо. Очень плохо. Но не смертельно — пока не смертельно, да.

А вот шкатулки с письмами при нём не было. И за это Семён мысленно, от всей души поблагодарил ту вспышку интуиции, что заставила его назад зарыть её под камнем в саду госпожи. Знал бы он тогда, насколько вовремя.

— Кто вы? — спросил Семён, больше для проформы, чем в расчёте на ответ.

Ответа не последовало. Молча его подвели к закрытому мобилю — большому, чёрному, без опознавательных знаков, — и затолкнули внутрь, на заднее сиденье, втиснув между двумя крепкими мужиками. Мобиль тронулся, плавно вписался в редкий поток и покатил прочь от Фонтанки.

Семён смотрел на проплывающий мимо серый, мокрый, равнодушный Петербург, — и думал. Быстро, лихорадочно, перебирая варианты, как перебирал когда-то рычаги в неподатливом замке, на ощупь, по миллиметру. Кто его взял? Жандармы? Полиция? Те, кто приходил ночью на Разъезжую? Или те, кто их тогда побил?Бывшие родственнички?Кто-то вообще левый? И — самое главное, единственно важное сейчас — что они знают. И что им можно сказать так, чтобы узнали они меньше, а не больше.

«Версия, — напомнил Шиза, и голос его сквозь ватное одеяло наручников доносился глухо, но разборчиво. — Готовь версию. Чем проще — тем лучше. Чем меньше в ней лжи — тем труднее поймать на ней. »

Работаю, — буркнул Семён мысленно, прикрыв глаза. — Не мешай.

Привезли его в большое мрачное здание — Семён, даже с закрытымиглазами опознал бы казённое учреждение по ни с чем не сравнимой атмосфере власти, бумаг, сургуча и чужих застарелых страхов, которая одинакова, надо полагать, во всех мирах без исключения. Жандармское управление.Ну, впрочем это от него и не скрывали. Провели через двор, потом коридорами — длинными, гулкими, с одинаковыми дверьми по сторонам, — потом вниз по лестнице, в полуподвальнуючасть, где располагались камеры. Втолкнули в одну — маленькую, с койкой, привинченной к стене намертво, с зарешёченным окошком под самым потолком и тяжёлой дверью, в которой холодно поблёскивал глазок. Сняли наручники — здесь, видно, и без них дар не работал, стены подавляли не хуже ледяного металла. Дверь захлопнулась. Снаружи лязгнул засов, потом второй.

Семён остался один.

— Ну, — сказал он вслух, неторопливо оглядывая своё новое жильё. — Бывало и хуже. Наверное.

«Оптимизм — штука полезная, — отозвался Шиза. — Но не расслабляйся раньше времени».

Семён сел на койку, прислонился спиной к холодной, влажной стене, закрыл глаза. И продолжил выстраивать легенду слой за слоем, кирпич за кирпичом, как выстраивал план любой серьёзной операции. Кто он такой? Что он, по его версии, делал у дома на Фонтанке? Откуда нож, отмычки, деньги, дамская косметика в мужском кармане? И — самое скверное — откуда на шее медальон с родовой кровью Рыльских, кровью Великого рода, которую любой мало-мальски сведущий одарённый учует и опознает?

Последнее было хуже всего, на порядок хуже остального. Медальон намертво связывал безымянного бродягу с Великим родом, а это уже совсем иной коленкор, совсем иной масштаб неприятностей — не «поймали воришку», а «при бродяге родовая реликвия, как, откуда, почему». Но и тут можно было выкрутиться, если подумать как следует, спокойно, без суеты. И Семён думал. Думал долго, методично, отсекая слабые версии, оттачивая сильные, проигрывая в голове допрос за допросом, вопрос за вопросом, готовя ответ на каждый.

За ним пришли аж через два часаблаго, системные часы работали безупречно, не сбиваясь даже под гасящими дар стенами. Двое жандармов, молчаливых и одинаковых, как близнецы, вывели его, провели коридором в комнату для допросов — голую, только с привинченным к полу столом, двумя стульями и зарешёченным окном под потолком. За столом сидел следователь — немолодой, поджарый, с цепким, всё подмечающим взглядом, в форме, которая всем своим видом сообщала о немалом чине и немалой выслуге.

— Садитесь, — сказал следователь негромко, указывая на стул напротив. Голос у него был ровный, без нажима — голос человека, которому спешить некуда и который повидал на этом стуле всякое.

Семён сел.

И показал всё, на что был способен, — всё своё умение врать, наработанное годами ещё в прошлой жизни и отточенное до блеска в этой. Он не отрицал очевидного — отрицать очевидное глупо, на этом-то и горят дилетанты, начинают юлить там, где улики на столе, и следователь сразу видит: лжёт по мелочам, значит, и в остальном верить нельзя. Нет. Семён признал. Да, вороввал.А что делать, жизнь такая. Перебивается по карманам да по чужим квартирам, чем бог пошлёт. Нож, отмычки, ворованные деньги — всё на столе, всё его, чего тут спорить, барин, поймали так поймали. Косметику дамскую? Так подворовывал по галантерейным лавкам, а после бабёнкам сбывал по дешёвке — гешефт хоть и грошовый, а всё ж лишняя копейка. У дома на Фонтанке как оказался? Так присматривался, барин, квартиры там богатые, чистая работа, что ж не присмотреться. Имя? А нету имени, считай. Был приют, было клеймо, было битьё смертное, голова с тех пор дырявая, что было — помню, чего не было — тоже иной раз помню, а как звать — хоть убей.

Версия выходила простая, складная, наполовину чистая правда — а оттого почти неуязвимая. Мелкий вор без роду и племени, без имени и дома, каких в любом большом городе любого из миров — тысячи и тысячи. Ничего особенного. Ничего интересного. Не на что тратить время такому серьёзному человеку, как господин следователь.

А вот медальон… медальон Семён объяснил так, что сам потом мысленно себе аплодировал. Украл, каюсь. Недавно, на улице, в толпе — у господина одного, важного, богатого, снял с шеи под шумок, тот и не почуял. Что за вещь, чья, откуда — почём бродяге знать, блестит, золотая вроде, думал сбыть, да не успел, повязали. Кровь? Какая такая кровь, барин? Рыльские? Не знаю я никаких Рыльских, я и грамоте-то едва. Снял красивую цацку с богатого дядьки — ну сами посудите, как ударжатся было, когда само в руки идет.

Следователь слушал. Не перебивая, временами переспрашивал — мягко, вкрадчиво, заходя то с одного бока, то с другого, расставляя ловушки в самых неожиданных местах. Где именно снял медальон? А на какой улице? А господин какой из себя был? А клеймо на плече — это что за метка, кем поставлена? Семён в ловушки не лез. Где снял — да разве упомнишь, барин, их, улиц-то, много, я по ним каждый день шастаю. Господин — обычный, толстый, одет богато, лица не разглядел, я ж не в лицо смотрел,. Клеймо? А пёс его разберёт, в приюте ставили, малой был совсем, может, метка приютская, может, ещё чья. Он играл дурачка — играл вдохновенно, убедительно, потому что дурачка играть умел всегда, а главное — в его сбивчивых, бестолковых, наполовину правдивых ответах не было ни единой прочной зацепки, ни единой ниточки, потянув за которую можно было бы размотать весь клубок.

«Хорошо, — одобрил Шиза по ходу дела. Чем глупее и бесполезнее ты выглядишь — тем целее будешь».

Следователь провозился с Семёном долго — добрый час, а то и полтора. Задавал одни и те же вопросы по-новому, переставлял местами, возвращался к уже отвеченному, ловил на мелких нестыковках. Но Семён нестыковок почти не давал и версия держалась. То ли навыки помогали, то ли выстроенная заранее легенда, то ли благословение удачи в очередной раз тихонько подкрутило реальность в нужную сторону — но к концу допроса следователь, кажется, был если и не убеждён до конца, то по меньшей мере не уверен в обратном. А в положении Семёна это было почти что победой.

— Что ж, — проговорил гебешник наконец, делая пометку в бумагах, — складно излагаете. Для неграмотного приютского сироты — даже, я бы сказал, чересчур складно. Гладко. Но это ничего. Это мы проверим. Всё проверим, тут можете быть уверенным. А пока…

Он не договорил. Дверь без стука отворилась, вошёл ещё один человек — Семён его не видел. Но почувствовал по тому, как мгновенно подобрался, следователь, вошедший был выше чином, и заметно. Хозяин допросной выслушал, кивнул. Снова посмотрел на Семёна, теперь уже с иным, изучающим выражением.

— А пока, — повторил он, — устроим вам, любезный, очную ставку. С одним вашим, так сказать, знакомым.

Семён внутренне напрягся, хотя внешне остался всё тем же тупым, безразличным ко всему бродягой. Знакомым? Каким ещё знакомым? Сердце ёкнуло, по спине пробежал холодок дурного предчувствия.

Жандарм был всё в том же неизменном сером — но серый этот выглядел теперь совсем иначе. Помятый. Несвежий. Без галстука, в рубашке с расстёгнутым воротом. С седой щетиной на щеках и подбородке, щетиной, которой Семён за всё время знакомства у вечно собранного, вечно гладко выбритого жандарма ни разу не видел. И, главное, тоже в наручниках.

Их взгляды встретились. На долю секунды, не дольше. И за эту долю секунды Семён попытался прочесть во всегда непроницаемых глазах хоть что-нибудь. Предупреждение?Просьбу? Подсказку? Не прочел, лицо Долгих оставалось каменным даже сейчас, даже арестованный, даже небритый, даже в наручниках, он держал ту же непробиваемую маску, что и за столом конспиративной квартиры с папиросой в зубах.

— Вы знаете этого человека? — спросил следователь, обращаясь к Семёну.

Ага, вот и она. Развилка, от которой зависело всё — и его дальнейшая судьба, и, возможно, судьба жандарма. И судьба всего, что Семён так старательно, так долго прятал. Зачем прятал, это уже дргугой вопрос, кстати. Сказать «да, знаю» — и ниточка потянется, размотается, и всё всплывёт наружу. Сказать «нет, не знаю» — и…

«Думай, — выдохнул Шиза. — Только не ошибись».