Последняя фраза Шизы всё ещё висела в голове, когда Семён, наконец, позволил себе выдохнуть по-настоящему. До этого он дышал, конечно, тоже — но как-то экономно, по половинке вдоха, словно за лишний глоток воздуха могли выписать штраф.

Десять-пятнадцать минут. За это время организм успелпотребовать две вещи, причём настойчиво так потребовать. Первая — оказаться как можно дальше от Караванной, желательно в другом районе, а ещё лучше — в другой исторической эпохе. Вторая — сожрать что-нибудь. Много. Желательно сладкого, и желательно вотпрямщас.

Со второй потребностью Семён давно перестал спорить. Он усвоил эту закономерность ещё в самом начале своей попаданческой карьеры: стоит как следует напрячь навыки, и через час организм начинает выть, требуя глюкозы, как наркоман дозы. А сегодня он не просто напрягал навыки. Сегодня он хоть и косвенно, но ушатал неслабого мага, отчего оный маг, изволил эффектно размазать себя по тротуару Невского. Такое, подозревал попаданец,организмом тарифицируется отдельно. По повышенному коэффициенту,разумеется.

Маскировка к этому моменту почти выветрилась — энергия после побега болталась где-то на трети, и тратить её на поддержание образа серого мещанина с портфельчиком было расточительством, мало ли как оно дальше пойдет. Так что Семён не стал напрягаться, оставив только самое необходимое — лёгкое размытие черт, чтобы случайный взгляд не зацепился, чтобы потом, если будут опрашивать прохожих, в памяти осталось не лицо, а так, общее впечатление: «ну, мужик какой-то, обычный, чего пристали».

Заведение он выбрал не первое попавшееся.Возможно, и паранойя, но лучше перебдеть. Он прошёл мимо двух кофеен, потому что в одной было слишком людно — много свидетелей. В в другой, наоборот, слишком пусто, а один человек запоминается лучше десяти. Зато воспользовался моментом и проверился на предмет хвоста в отражениях витрин…вроде бы чисто. А там и забегаловка подходящая нашлась, кондитерская на углу Итальянской, не из самых дорогих, но и не, собственно, забегаловка. Народу — средне. Столик в углу, спиной к стене был свободен.Именно то, что нужно…да и задолбался уже.

Семён сел, кинул картуз на соседний стул, выдохнул. Подошёл половой.

— Чего изволите?

Изволил Семён многого. Чаю — большой чайник, крепкого и сладкого. Кулебяку с мясом, чтоб не сразу с десертов начинать, организму всё-таки требовалось и нормальной еды тоже. А дальше пошло то, ради чего, собственно, всё и затевалось. Пирожное «наполеон», два эклера с заварным кремом, ромовая баба и кусок какого-то торта, название которого половой произнёс по-французски, а Сема и не разобрал, он не из графьев…потому что из князьев, но это уже совсем другая история.

Половой моргнул. На лице его читалась короткая внутренняя борьба между «не моё дело» и «вот это аппетит у человека».

— И принеси сразу всё, не растягивай.

Половой таки не стал комментировать и умчался, а Семён откинулся на спинку стула и позволил себе наконец-то подумать.

Турчанинов.

Вот ведь не было печали, чуть не обосса… Чудом ушел, в общем. Шёл себе человек на доклад к жандарму, нёс добытые честным трудом документы, никого не трогал — и на тебе. Подвернулся под этого конченого мажора,Да и старик тоже хорош. Вообще фигня какая-то творится нездоровая. И жрать, хочется — сил нет.

Семён прокрутил всю сцену заново, в деталях, вспоминая каждое движение «деда», каждый его шаг, каждый удар. Как жеэтот «дед»… двигался. Не как старик, вообще ни разу. Даже не как тренированный молодой спортсмен. Как кто-то, для кого человеческое тело — это инструмент, отлаженный до состояния, которое Семён даже представить себе не мог, не мог даже со всеми, дарованными системой характеристиками…кстати да, нужно ж и с этим закончить. Это сейчас столь прокачанному товарищу до него дела не было.

«Зря про деда думаешь»

— А ты не думаешь?

«Я не думаю. Я знаю. Достаточно, чтобы понять, что ты не хочешь знать больше».

— Подробности будут?

«Нет».

— Ну спасибо.

«Не за что. Лучше ешь».

Половой уже действительно пришёл, неся на подносе целую гастрономическую коллекцию. Расставил всё на столе, отступил на шаг, полюбовался композицией с видом художника, закончившего полотно, и удалился. Семён налил чаю, цапнул эклер и откусил половину. Ну да, логичнее было бы начать с мясного — но не пофиг ли? Зато мир сразу стал чуть менее враждебным. Заварной крем был нежный, в меру сладкий, с ноткой ванили, очень даже вкусный. Вот за что Семён искренне уважал этот мир, при всех его говне, крови и петербургской погоде, так это за десерты. Десерты тут умели делать. Может, потому что половина населения этого мира состояла из людей, у которых очень нервная работа, и им позарез нужно было чем-то заедать стресс.

Он умял первый эклер, принялся за второй. Потом за «наполеон». Слои хрустели, крем таял, организм затихал и переставал истерить. Энергия, конечно, от сахара не восстанавливалась — это Семён уже проверял, тут была своя механика, скорее через сон и отдых, — но субъективное ощущение «я не сдохну» крепло с каждым куском.

И вот тогда, когда он добрался до ромовой бабы и блаженно её ковырял, в голову пришла мысль, от которой чуть этой самой бабой не подавился.

Турчанинова видели вместе с ним.

Наблюдатель в сером плаще у тумбы с афишами. Тот, который смотрел не на труп, а на него, на Семёна. И который потом вёл его через дворы — Шиза же предупредил, Кто-то с даром, кто-то, кто умеет находить тех, кто прячется. Кто-то, кто видел, как Семён стоял в трёх шагах от агонизирующего огненного мага и не убежал в панике, как все нормальные люди, а спокойненько разглядывал шляпки в витрине.

«Дошло наконец», — прокомментировал Шиза.

— Дошло, — мрачно согласился Семён, отодвигая бабу. Аппетит как-то поубавился.

«Не самые приятные выводы, да?».

— Угу. — Семён всё-таки доел бабу, потому что бросать еду — грех, особенно в его положении. — И что все это значит?

«Это значит, — терпеливо, как ребёнку, объяснил Шиза, — что-либо наблюдатель следил за Турчаниновым или его бабой, и ты случайно попал в кадр. Либо наблюдение велось за „зеленщиком“ — согласись, не зря. Либо — и это самый весёлый вариант — наблюдатель пас тебя. И тогда вся история с мажором — просто очень неудачное совпадение, которое спутало все еще сильнее».

— А ты сам как думаешь?

«Я думаю, что ты сейчас доешь, расплатишься и пойдёшь к жандарму и подробно ему расскажешь все.Потому что он за это деньги получает. И вообще, должен же быть плюс от сотрудничества со столь сомнительной организацией».

В целом, логично. Семён доел всё, что было на столе, — даже кулебяку, насчет которой сначала были сомнения, влезет ли, — допил чай, расплатился, оставив полового щедрые чаевые,заслужил.И вышел на улицу.

Маршрут он, разумеется, опять выбрал не самый прямой и очевидный, потому что ну его нафиг. Через Манежную, потом дворами к Караванной, оттуда в обход, переулками, к Фонтанке выше по течению, и уже вдоль набережной подойти к нужному дому.

Шёл и проверялся. Витрины, отражения,несколько смен курса. Хвоста вроде не было. Опять это гадское слово. Но на сей раз Семён добавил к обычной проверке ещё кое-что, попробовал нащупать тот самый сгусток чужого внимания, который теперь умел чувствовать.

И все равно ничего. Чисто. Никто не смотрел. Или смотрел так хорошо, что Семён не чувствовал. Опять эта чёртова неопределённость, в которой жить было решительно невозможно, но как-то приходилось.

Дом шестнадцать по набережной Фонтанки. Семён прошёл по коридору налево, остановился перед дверью с латунным номерком. Прислушался — за дверью кто-то был. Долгих, скорее всего. Семён постучал: три раза, пауза, ещё два.

Дверь открылась через семь секунд. Да, считал. Жандарм стоял в проёме, всё в том же сером, вечно сером, как петербургское небо. Папироса в углу рта, наполовину сгоревшая. Прошелся по Семёну сверху вниз за долю секунды,цепким и оценивающим взглядом

— Вы сегодня поздно, — констатировал Долгих.

— Были… обстоятельства, — сказал Семён.

— Да, это чувствуется. — Жандарм отступил, пропуская его внутрь. — Заходите.

Внутри всё было как обычно. Карта Петербурга с разноцветными булавками на стене. Шкаф с папками и сигнальным кристаллом в углу. Стол и стулья. Запах табака и остывшего чая. Долгих прошёл к столу, сел, жестом указал Семёну на стул напротив.

— Чаю? — спросил он, не глядя.

— Не откажусь.

Долгих сходил во вторую комнату, погремел чайником, вернулся с двумя стаканами в жестяных подстаканниках. Поставил один перед Семёном, с другим сел напротив. Затушил окурок в блюдце-пепельнице, тут же закурил новую папиросу от спичек.

— Рассказывайте, — сказал он. — Сначала про дело. Потом про… обстоятельства.

Семён достал из портфеля непромокаемый пакет, и выложил на стол его содержимое. Бухгалтерские книги в коленкоре. Папки с лиловой бечёвкой. Конверты с сургучом.

— Проникнуть удалось не без сложностей, но и без особых проблем. Сейф был в кабинете на втором этаже, за книжным шкафом. Был там и второй, обманка за гобеленом, но настоящий за шкафом. Внутри вот это вот всё.

Долгих не торопился хватать бумаги. Сначала затянулся, выпустил дым в сторону, и только потом протянул руку, развязал бечёвку на верхней папке, пролистал.

— Контрабанда, — сказал Семён, отхлёбывая чай. — Два направления. Первое — артефакты под видом медицинских инструментов. Получатель там какой-то «Дом призрения при Лейб-медицинской канцелярии». Второе — расходные материалы биологического происхождения, специальный заказ.

Долгих перестал листать. Поднял глаза.

— Я так понял, — Семён выдержал его взгляд, — что это не про лекарственные травы.

— Не про травы, — согласился жандарм. Помолчал, затянулся. — Это, молодой человек, очень нехорошие бумаги. Это даже не контрабанда. Это… — он подбирал слово, и подбирал, кажется, не для Семёна, а для себя, — это статья, по которой и Великий род может поиметь проблем. Или, скорее, устроить их обладателю подобных бумаг.

— И ещё, — добавил Семён. — Интересный вывод.Скорее всего, кто-то измоих экс-родственничковрешает этой контрабандой свои… дела, не делясь с остальной семьёй. Барон работал именно на этого кого-то.

Долгих очень медленно положил папку на стол. Очень аккуратно.

— Откуда такой…интересный вывод? — спросил он негромко.

— Подписи. — гость ткнул пальцем в бумаги, не прикасаясь. — Там в накладных проходят родовые печати, но не самого князя. Кого-то из младших. И система выстроена так, будто этот кто-то прячет её не от государства даже, а от собственной родни. Параллельная бухгалтерия внутри родовой бухгалтерии. — Он пожал плечами. — Я, конечно, не специалист. Я только притащил. Специалист тут вы.

Это была чистая правда — притащил-то Семён, а вот вывод про ветку и конкуренцию внутри рода ему на блюдечке подал Шиза. Но Долгих об этом знать не полагалось, он и так слишком о многом знает.

Жандарм молчал долго, обдумывая сказанное. Папироса в его пальцах догорела почти до конца, он не замечал. Потом, спохватившись, затушил её, закурил новую.

— Это, — сказал он наконец, — все еще больше усложняет. Если вы правы, конечно…томы, выходит,имеемпотенциальную усобицу в Великом роду. — Он посмотрел на Семёна как-то по-новому. С долей если не уважения, то настороженности. — Вы сами до этого додумались?

— У меня было много времени по дороге, — уклончиво ответил попаданец.

«Складно врёшь», — одобрил Шиза. Сема его демонстративно проигнорировал.

Долгих ещё помолчал, перебирая конверты. Вскрыл один, прочитал, отложил, в скрыл другой. Лениво наблюдая за ним, Семён заметил то, что не заметил бы раньше, без улучшенных навыков — жандарм не просто читал, он искал. Что-то конкретное искал. Перебирал бумаги быстрее, чем нужно для понимания, скользил по строчкам, как бы даже не используя магию.

Попаданец внутренне подобрался, но виду не подал. Прихлебнул чаю. Смотрел в окно с видом человека, которому всё это уже неинтересно, своё дело сделал, теперь начальство пускай разбирается.

Долгих дошёл до конца стопки. Сложил бумаги обратно. Помолчал.

— Это всё? — спросил он.

И вот тут была развилка. Если соврать неправильно, неаккуратно — Долгих почувствует. Он же чувствовал в прошлый раз, со Штейнбергом.

— Все документы, что были в сейфе, — сказал Семён ровно. Это была чистая правда, на самом-то деле. Письма Константина к теме контрабанды отношения не имели ни малейшего. — Папки, книги, конверты. Денег я там не нашёл. — Денег там ведь и правда не было. — Видимо, барон наличку дома не держит.

Долгих смотрел на него. Долго. Пристально.Аж за хотелось проверить, не расстёгнута ли ширинка.

«Он сомневается», — тихо сказал Шиза. — «Но не уверен. И не будет давить. Прямо сейчас не будет».

И действительно, Долгих отвёл взгляд. Кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Документы я заберу. Это… — он постучал пальцем по папкам, — это сильно. Это очень сильно, молодой человек. Премиальные за это поручение пересмотрим в сторону увеличения.

— Спасибо, — совершенно искренне сказал Семён. Деньги — это всегда хорошо.

И снова — почти незаметная пауза. Жандарм будто хотел что-то сказать, потом передумал, потом снова почти сказал, Семён это видел. Долгих знал, или подозревал, что в этой истории есть ещё что-то. И, готов был поспорить, догадывался, что это «что-то» Семён, если оно у него и есть, не отдаст.

Оба молчали — каждый о своём, каждый зная, что другой молчит, и каждый делая вид, что не знает. Этакая вежливая игра в гляделки.

— Теперь про обстоятельства.

Семён выдохнул. Вот это рассказать можно. Это даже нужно рассказать — потому что шкура была одна, и хотелось её сохранить.

— На Невском, — начал он, — я попал в одну историю. Случайно. Не по моей вине, что характерно.

И рассказал. Долгих слушал молча, курил, кивал

— И вот тут, — сказал Семён, — дед оказался не совсем дедом. Совсем не.

Долгих перестал равнодушно кивать примерно на середине рассказа. К концу он сидел совершенно неподвижно,глаза — обычно невыразительные, серые — заострились, как два кончика отмычек.

— Опишите его, — сказал жандарм. — Деда. Подробно. Рост, телосложение, движения, оружие.

Семён описал. Память, явно подстегнутая Системой, выдавала детали безотказно. Невысокий, сухой, в потрёпанном пальто и картузе. Двигался экономно, без замаха, каждый удар точно в цель, ни одного лишнего движения, или даже просто неоптимального. Кукри неявно из хорошей стали, по тому, как снес голову. И — рассказчик запнулся, формулируя, — он двигался так, будто человеческое тело для него не предел. Будто он мог больше, но не понадобилось.

Собеседник слушал, и лицо его делалось всё более… не то чтобы испуганным, нет. Жандарм не из тех, кто пугается, во всяком случае рассказа. Но вот встревоженным, это да… Сосредоточенным. Готовым решать новую проблему.

— Целью была дама, — сказал он.

— Похоже на то. Мажорчика он просто… убрал с дороги. Как помеху. А голову забрал именно у неё.

— Голову забрал, говорите — повторил Долгих тихим голосом. И впервые за всё время знакомства Семён увидел, как жандарм потёр переносицу. Нехарактерный жест для него, почти человеческий. — Это плохо. Это… это очень специфический почерк, молодой человек. Не думал, что так…

— Чей почерк? — спросил Семён.

— Вам это знать не нужно, — сказал он. — Для вашей же безопасности. Скажу одно, если вы ещё хоть раз увидите этого человека или кого-то похожего — не приближайтесь. Не смотрите. Уходите немедленно, любым способом. Это не тот противник, с которым справляются ваши… таланты.

«Присоединяюсь», — посоветовал Шиза неожиданно серьёзно. — «Без шуток. В кои-то веки жандарм говорит дельные вещи».