Денек выдался, надо сказать, почти приличный. Дождь исключения, не шел, и даже не моросил. Чего уж там, даже какой-то подозрительный желтый диск временами выглядывал из-за рваного края облаков. Невский, по которому решил пройтись Семен был оживленным как…ну, как Невский. Толпы прохожих — целеустремленных и праздношатающихся, мобили, мальчишки с газетами, дамы с собачками, господа с очень серьезными лицами. Даже самокаты с дебилами присутствовали, окончательно уронив этот мир в глазах попаданца.

Маршрут до жандармского логова Семен выбрал не самый прямой, зато интересный. Да и с точки зрения безопасности очень даже толковый, мало ли чей интерес он мог привлечь за последнее время. Так что по Загородному до пяти углов, оттуда через хитросплетение переулков вышел к Владимирской, перекусил трубочкой из теста с — внезапно- вязигой…в принципе, съедобно. Потом снова в переулки, разминутся с коллегами…пес блохастый им коллега…и в итоге выйти на Литейный.

Вроде бы чисто. Как вариант — ведут настолько хорошо, настолько красиво, что не помогают ни обостренные чувства, ни очень непростые навыки. Ну, тогда и дёргаться смысла нет, против лома нет приема. Но, все же, скорее чисто.

От Литейного он перебрался на, собственно, Невский, имея в виду пройти пару кварталов, смешавшись с толпой и, пройдя пару кварталов вдоль набережной, выйти к нужному дому на Фонтанке. Когда и произошло то, что Семен мысленно классифицировал как «Ну твою ж мать».

Бывают такие моменты, когда ты идешь себе спокойно, никого не трогаешь, может даже думаешь о шлю…о приятном, да. И тут жизнь подкидывает тебе подлянку на ровном месте, просто чтоб не расслаблялся. Ибо нефиг.

Сначала показался мобиль — большой, размером с омнибус и лакированный до состояния зеркала. Даже если не обратить внимание на герб, сразу было понятно, что тачка явно принадлежит местным хозяевам жизни…впрочем, не обратить внимание на сияющую саламандру на капоте было сложно.

«Турчаниновы» — расщедрился на справку Шиза. " Младший огненный род, вассалы Строгановых. Уральские заводчики, в свое время чтоб не лечь под Демидовых выбрали столичных. Так-то не прогадали, кстати. Основа фамильного дара — тонкий контроль огня, не боевики в массе — но удивить найдется чем. Денег по самое дальше некуда, а вот мозгов не всем родичами завезли. Этот, который вылазит, скорее всего наследник какой-нибудь третьей линии, и ему скорее не досталось'

Мобиль остановился чуть боком, перегородив часть тротуара, — водитель, по-видимому, считал, что для такого мобиля и его владельца обычные правила движения являются скорее рекомендацией, чем чем-то более существенным…так-то небезосновательно считал, кстати. Из задней дверцы вылез как раз тот самый «наследник какой-нибудь третьей линии», подав руку невысокой сисястой дамочке с огненно-рыжими волосами. Парень был молодой — лет двадцати пяти максимум, высокий, в чем-то типа, шинели с какими-то аксельбантами, в фуражке с золотым околышем, перчатки замшевые, трость с серебряным набалдашником. На набалдашнике красовался тиснёный герб с саламандрой. И на кокарде. И на каждой пуговице. Хорошо, что не на трусах, хотя кто его знает — не заглядывал.

Лицо у молодого Турчанинова было такое, какое и положено иметь мажору. Холёное, гладкое, с выражением лёгкого, брезгливого превосходства над всем и над всеми, кому не повезло родиться без герба. Типаж, в общем, был знакомый — Семён таких в прошлой жизни видел тоже, разве что без саламандр. Те хвастались папиными деньгами и папиными гелендвагенами, эти — папиной магией и папиными вассалами, разница…разница есть. Потому что магия в данном случае оказаться не только папиной.

Возможно, всё прошло бы спокойно, если бы рядом с тротуаром не стояла тележка зеленщика, или как его там. Чем-то похожая на тележку же — но для хот-догов в родном мире, но с горкой яблок, груш и каких-то овощей. Хозяин тележки, старик в в потрёпанном жизнью пальто и потёртом картузе, как раз пытался эту тележку аккуратно провезти мимо мобиля. Получалось плохо, потому что мобиль стоял боком, тротуар сужался, и любой маневр требовал филигранной точности. Старик вроде и старался, но что-то пошло не так, тележка ушла вбок, и тяжёлая бронзовая саламандра на лакированной дверце мобиля получила хороший такой привет от деревянного борта.

Молодой Турчанинов вздохнул — даже отсюда было видно, как у него поднялись и опустились плечи, — и медленно, очень медленно повернул голову. Лицо его осталось таким же холёным и гладким, но в глазах появилось что-то такое, от чего Семён инстинктивно замедлил шаг и ушёл взглядом в витрину ближайшего магазина. Не из страха, а из профессиональной осторожности. Не требовалось даже так ни разу и не выбранное предчувствие опасности — эта самая опасность просто расплескалась вокруг, затопила притихшую улицу.

— Дед, — сказал Турчанинов лениво, не повышая голоса. — Ты попал.

Старик уже понял, в какую попал историю, — это было видно даже по тому, как у него сразу обмякли плечи и затряслись руки. Он суетливо снял картуз, поклонился и забормотал:

— Простите, барин, простите, не углядел, осыплю чем хотите, яблочка вот возьмите, груш… мочёных могу принести…

— Мочёных, — повторил Турчанинов задумчиво. — Мочёных, говоришь.

Перчатки на руках мажора явно были не для красоты, как минимум не только. Дарованное вторым рангом кражи восприятие оценило их как неплохой артефакт фокусирующего типа. Или даже, скорее, защитно-фокусирующего. Что-то пульсировало внутри них, слепяще-оранжевым огоньком растекалось по тонко выделанной коже, сплетаясь в пылающую сеть, опутывающую кисти мага.

Турчанинов поднял правую руку, лениво, как будто что-то поправлял на отвороте шинели. В воздухе над ладонью загорелось что-то — не пламя ещё, скорее обещание пламени, дрожащее марево, в котором был виден весь спектр оттенков от жёлтого до синего.

— Знаешь, дед, — сказал он всё так же лениво. — Я предпочитаю запечённые.

Старик закрыл лицо руками и ссутулился настолько, что казался горбуном. По толпе вокруг — а толпа уже образовалась, не плотная, на почтительном расстоянии — прошёл какой-то тихий шорох, словно все одновременно вздохнули и одновременно перестали дышать. Никто не двигался. Городовой, который стоял шагах в тридцати, поодаль, у тумбы для афиш, тоже не двигался — у него на лице было такое выражение, какое бывает у человека, отчётливо понимающего, что лично его всё это не касается, он не на службе и вообще нет его здесь.

«Интересный момент, кстати», — раздался голос в голове. — «Ты же ощущаешь опасность, не можешь не ощущать»

— Да.

«Постарайся ощутить точнее, локализировать»

—?

«Просто попробуй. У тебя есть секунды две, может три.»

Древняя сучн…сущность ошиблась. Трех секунд на оценку не было, да даже одной не было. А вот насчет интересности — тут Шиза оказался прав на все сто, даже на сто сорок процентов.

Дед, оставаясь все таким же жалким и сгорбленным, сделал крошечный шаг навстречу мажору, пройдя от силы четверть расстояния, но каким-то непостижимым образом оказавшись прямо перед ним. Не меняя позы, старик пропустил над собой рефлекторно выброшенный в его сторону Турчаниновым протуберанец жгуче-оранжевого пламени, отвесив ему в ответ красивый лоу-кик в голень. И, несмотря на очевидную разницу в возрасте и габаритах, до внимательно наблюдающего за представлением Семена долетел хруст ломающейся кости и отчаянный крик мажора.

Старик, между тем, времени не терял. Выскочивший ему наперехват, очевидно, телохранитель Турчанинова, со своими обязанностями не справился. Дед каким-то змеиным движением обтек его сбоку, уже почти обойдя выгнул руку под каким-то немыслимым углом и сложенными в птичий клюв пальцами пробил шею. Второй охранник, близнец первого, только вышедший с другой стороны мобиля, получил яблоко — возможно, что и моченое — точно в глаз, и как бы с этим глазом не распрощался. С сознанием так точно попрощался…хотя, возможно, просто оказался умнее, чем выглядел.

Судя по всему, основной целью свирепого зеленщика была подруга мажорчика. Ну, возможно не вся целиком, а как минимум ее рыжая голова. Которую дед, не сбавляя хода, отсек одним, невидимым из-за скорости исполнения, ударом выхваченного кукри, подхватив за волосы закинул в рюкзак и растворился в лабиринте Петербургских дворов-колодцев.

Семен встретился глазами со стонущим мажором.

В оправдание Семена можно сказать, что он настолько офигел от развернувшегося сражения, что напрочь позабыл про скрытность, конспирацию и осторожность вообще. В оправдание мажора сказать нечего, он просто был злобный и тупой урод.

— Ты! Чего пялишься, смерд! — Строганинова несло. — Ты с в сговоре с…с этим, да! Сдохни!

Турчанинов вновь вскинул руку, формируя в этот раз не шар, а скорее плеть или хлыст, но все так же где-то в полторы тысячи градусов. Шансы уклонится и сбежать, наверное были, но это неточно. Шансов пережить удар огненной техники не было, это уже точно. И вот в эту самую долю секунды, когда огонь уже сложился в ударную форму, а только заполнил энергетические линии перчатки, Семён сделал то, чего не делал ещё ни разу — и о чём, в общем-то, имел смутное представление.

Ладно, это неправда. Никакого представления не имел.

Он украл фокус.

Не сам огонь — как это сделать идей не было, да и сомнительно, чтобы получилось вообще. А именно фокус, ту самую узкую точку, в которой контроль и источник сходилось воедино. Кража второго ранга умела изымать не только материальное. Информацию — могла. Внимание — могла. Впечатление — могла. А управление магией — это, по сути дела, направленное внимание плюс энергетическая структура, и то и другое его навык воспринимал как законную добычу. Не простую, не легкую, но добычу.

Получилось как-то само. Словно он не делал ничего особенного — просто взял и аккуратно потянул от перчатки тонкую ниточку. Одну. Самую важную. Ту самую, через которую Турчанинов держал собственный, уже сформированный выброс под контролем.

И тут начался ад.

Огненная плеть, висевшая над его рукой, дёрнулась, словно кошку хватили за хвост. Часть улетела в сторону, выжгла кусок асфальта в шаге от Семена и прочертила огненную борозду по бамперу собственного же мобиля, который тут же вспыхнул. А вот вторая часть, та, которая ещё не успела отделиться от перстня…

Турчанинов даже успел вскрикнуть. Один раз.

А потом из его правой руки во все стороны выплеснулось то, что он только что собирал воедино, — но уже не в виде дуги или плети, а просто, без формы, без направления, во все четыре стороны одновременно. Перчатка лопнула, шинель вспыхнула. Холеное лицо исказилось так, как только может исказиться человеческое лицо в одну секунду, когда внутри у носителя этого лица сгорает абсолютно всё.

'Вау, — только и сказал Шиза. Семен вообще промолчал.

Турчанинов осел на тротуар кучей тлеющей одежды, из которой во все стороны валил жирный, чёрный, с тошнотворным запахом дым. Перстень в перчатке — точнее, в том, что осталось от перчатки, — раскалился до белого и оплавил под собой кусок асфальта. На дверце мобиля бронзовая саламандра подплыла и потекла. Водитель, который сидел за рулём, лица которого Семён до этого не видел, выскочил из кабины и тут же ничком грохнулся на брусчатку проезжей части, демонстрируя явное желание оказаться как можно дальше отсюда.

В толпе наконец-то закричали. Сразу со всех сторон, нестройно, разными голосами — женский визг, чей-то мужской мат, чей-то истерический смех, кто-то заверещал «полиция, полиция!». Семён даже не повернул головы. Стоял у витрины шляпного магазина — спиной к улице, лицом к стеклу, в стекле наблюдал отражением. В отражении он сейчас был неподвижен, расслаблен, чуть скучающе разглядывал тёмно-зелёную дамскую шляпку с пером в верхнем ряду.

— Шиза?

«Угу.»

— Вот что за нафиг?

«Видимо, ты переоценил способности Турчанинова к контролю энергий. Или недооценил собственный навык.»

— Я в целом.

«Жизнь такова и больше никакова. Но сейчас не самое подходящее время для рефлексии, как мне кажется. Городовые уже бегут сюда. Безопасники Строгановых тоже скоро будут. И — внимание — там, наискосок, у тумбы с афишами, мужик в сером плаще, который очень внимательно смотрит на тебя. Не на труп. На тебя. Я бы предложил поговорить о превратностях судьбы чуть позже.»

Семён сглотнул. Тело уже работало раньше, чем мозг согласился, что нужно валить, и он отвернулся от витрины. Спокойно, не дёргаясь, как разочарованный покупатель, не нашедший нужного размера. Скрытность сразу на максимум, весь набор — с подавлением ауры и стиранием себя из чужого внимания. Маскировка подхватила и подложила сверху ещё один слой: подбородок чуть отяжелел, плечи опустились, походка стала шаркающей, картуз сполз чуть ниже. Не сильно, но достаточно, чтобы тот, кто секунду назад скользнул по нему взглядом, при втором взгляде уже не узнал ту же фигуру.

Шагов десять по тротуару — медленно, в общем темпе оторопелых прохожих, броуновскими частицами суетящимися вокруг места происшествия. Никто не бежит, и ты не беги. Бежишь— значит, виноват. Бежишь— значит, заметят. Никто не оборачивается часто — и ты не оборачивайся. Голову опустить, плечи опустить, шарф натянуть на подбородок — холодно ведь, что может быть естественней, чай не Франция. Один шаг. Второй. Третий.

«Не сработало. Тебя ведут, по ощущениям — какая-то способность одаренного»

Неприкольно.

Подворотня справа. Узкая, ведёт в дворы, к черным лестницам для прислуги и для дворников, чтоб те своими немытыми рожами приличных людей не смущали. Семён нырнул в неё неторопливо, как будто он именно к этой подворотне и шёл всю дорогу. Дела у него там, допустим. Никто не побежал следом… Пока никто. Внутри утопал в вечной тени двор-колодец, за ним ещё одна арка, через неё — выход на Караванную, а дальше — переулки, по которым можно прыгать как заяц по лесу, и ни один филёр не угадает, где ты вынырнешь. Если, конечно, не учитывать одаренность оного филера.

Он и рванул. Не сломя голову — а коротко, рывком, со всей возможной скрытностью и маскировкой на ходу, выжимая из обоих навыков всё, что они могли. Тело слушалось безупречно, как будто этого момента ждало. Дыхание ровное, не сорванное. Сердце заполошно колотится, но послушно разгоняет кровь. Резерв энергии таял, но пока далеко от истощения, ещё есть запас. Один двор, второй, проходная арка, ещё двор, низенькая ограда — перемахнул, не задержавшись, ещё двор, через гнилые мостки, через какую-то груду досок, под бельевыми верёвками, через распахнутую настежь чёрную дверь чьего-то парадного — и выскочил на Караванную, чуть выше того места, где остался лежать тот, кто ещё минуту назад был Турчаниновым.

На Караванной он сменил походку, выпрямился, подбородок чуть приподнялся, картуз залихватски развернул, шарф перекинул назад. Маскировка перестроила лицо: вместо приказчика — мещанин средней руки, спешащий по делу, с портфельчиком, ничем не примечательный, никаких особых примет. Прошёл два квартала, не оборачиваясь, чувствуя кожей — следят? нет, пока не следят, пока их там, у трупа, разбираются с другими свидетелями и с самим трупом, и им сейчас не до серого мещанина с дешёвым портфельчиком, ушедшего в обратную сторону.

«Чисто», — наконец отозвался Шиза. — «Минут на десять-пятнадцать чисто. Дальше начнут опрашивать прохожих и собирать описание.»