I

Начавшаяся мобилизация в Турции и в Балканских государствах означала провал всех попыток России предотвратить войну на Ближнем Востоке. Впервые «Певческий мост» должен был признать, что его влияние на Балканские страны не столь уж действенно. Русская дипломатия помогла им объединиться, но теперь они, похоже, выбрали свой собственный путь. 1 октября 1912 г. А. Нератов признался Юлиусу фон Силаши, специальному австрийскому посланнику в Петербурге, что война, по-видимому, неизбежна. Он сомневался, что ее можно было предотвратить, даже если бы Турция дала согласие на проведение реформ. Болгария приняла решение воевать. Сербия, Греция и Черногория охотно были готовы в ней участвовать.

Разумеется, первые лица союзных стран заявляли о своих миролюбивых намерениях. Они утверждали, что войну можно было бы предотвратить, если бы великие державы заставили Константинополь применить статью 23 Берлинского трактата, которая позволяла назначать губернаторами (вали) христиан из нейтральных стран Европы и создать международную полицию в Европейской Турции. Но, как сказал Неклюдов, они не были искренни в своих намерениях и не задумывались о проведении реформ. Они подняли вопрос, чтобы ускорить течение событий и привлечь внимание Европы. «К моему великому сожалению, я считаю войну неизбежной, – писал он. – Объявление войны последует за мобилизацией, а затем вскоре начнутся и военные действия». А. Гирс сообщал из Цетине 1 октября, что согласно обязательствам, взятым на себя союзниками, военные операции могут начаться 8 или 9 октября, а возможно, и ранее.

Однако, несмотря на эти даты, Сазонов не терял надежды и сохранял уверенность в том, что великие державы могут разработать план реформ, чтобы помирить союзников. Вплоть до последнего момента он продолжал предупреждать правительства стран-союзников, что война с Турцией – это безнадежная авантюра. Россия не будет жертвовать своими национальными интересами и не придет им на помощь. «Вы не должны ожидать от нас помощи», – предупредил он М. Маджарова, болгарского посланника в Лондоне. Болгарии также не следовало полагаться на поддержку Греции и Сербии, так как Греция ничего не могла предложить, а любая помощь от Сербии могла быть сведена к нулю Австро-Венгрией.

Играя на страхах Белграда перед австрийским вторжением, Сазонов вновь попытался изолировать и разоружить Болгарию, в которой он видел основного виновника происходящих событий. Он проинструктировал Гартвига, что ему следует действовать совместно с австрийским посланником и уведомить сербских руководителей, что у него имеется надежная информация об австрийских планах нападения на Сербию в случае войны с Турцией. Если Белград не примет к сведению дружеский совет России, сербы будут предоставлены своей судьбе.

Сазонов пытался изолировать Болгарию и раньше, но не преуспел в этом. Его неудача на этот раз была еще более явной. Как указывал Неклюдов, попытки изолировать Болгарию, запугивая ее союзников, вызвали среди болгар только негодование против великих держав. В любом случае державы не могли заставить болгар отказаться от нападения на Турцию, потому что они были уверены, что, как только прольется первая кровь, сербы и греки присоединятся к ним.

1 октября 1912 г. Гешов отправил написанную в категоричном тоне телеграмму в Париж, где ожидали приезда Сазонова из Лондона. Он просил Д. Станчова поставить Сазонова в известность, что болгары удивлены сегодняшним заявлением Гартвига в Белграде о его сотрудничестве с его австрийским коллегой. «Я надеюсь, – писал Гешов, – что если мы действительно являемся союзниками сербов, как категорично уверяет Неклюдов, то не может быть никакого взаимопонимания между Австрией и Россией. Последняя не будет действовать сообща с первой, чтобы оказывать давление на нас, и позволит Австрии, если захочет, действовать самостоятельно. В циркуляре от 23 июля 1908 г. Россия официально закрепила за собой право возвратиться к реформам в соответствии с соглашением, заключенным в Ревеле между ней и Британией. Ныне последняя находится под гипнозом Камиль-паши, человека вне партий, без прошлого и без будущего, которому никто не может гарантировать, что завтра он не будет свергнут. И, потакая ему, Англия приносит в жертву христиан Балкан, повторяя преступление, которое она совершила на Берлинском конгрессе. Мы убедительно просим Россию не становиться соучастником этого преступления».

Для того чтобы предельно ясно продемонстрировать позицию своего правительства, Гешов сообщил Неклюдову и двум другим посланникам Антанты в Софии, что «Болгария будет вести войну, даже если она останется в одиночестве».

В первую неделю октября правительства стран-союзниц окончательно завершили подготовку к войне. Сербия и Черногория обсуждали последние детали плана совместных военных операций, в то время как Болгария и Сербия заключили соглашение о транспортировке сербских войск и боеприпасов через болгарскую территорию. 2 октября сербы направили в Софию и Афины вариант ультиматума, который страны-союзницы намеревались представить Порте. В тот же самый день Цетине сообщило правительствам союзных держав, что Черногория приняла решение начать войну 9 октября.

Россия предпринимала попытки предотвратить войну, в том числе с помощью заявлений и прямых обращений к правительствам Балканских стран, но все было безрезультатно. Ей оставалось только попытаться локализовать военные действия в сотрудничестве с великими державами. Французский премьер снова выступил с инициативой проведения новых переговоров. 29 сентября Пуанкаре сделал предложение Извольскому, что в случае если коллективное представление всех великих держав окажется несостоятельным, то тогда Россия и Австро-Венгрия, как две наиболее заинтересованных страны, могли бы взять на себя эту задачу от имени двух военно-политических блоков Европы.

Нератов нашел предложение Пуанкаре наилучшим выходом из трудного положения. На этом основании Россия могла бы достигнуть соглашения с Австро-Венгрией, основополагающим принципом которого был бы отказ обеих сторон от одностороннего вмешательства в Балканский кризис. 1 октября Сазонов имел в Лондоне встречу с графом А. фон Менсдорфом, австрийским послом. Он сообщил ему, что Россия намерена отказаться от большинства дипломатических инициатив по примирению союзников, и выразил надежду, что Вена будет поступать соответствующим образом и не прибегнет к использованию военной силы. Берхтольд полностью согласился с мнением Сазонова. Однако он подчеркнул, что великие державы должны действовать сообща. Они должны предельно ясно дать понять Балканским государствам, что им не будет позволено делать территориальные приобретения в войне с Турцией.

Несколькими днями позже Сазонов встретился с Пуанкаре в Париже и подтвердил готовность России направить представления в столицы Балканских государств либо совместно с Австро-Венгрией от имени Европы, либо вместе со всеми великими державами. Однако он снова повторил, что заявление союзных держав, что они не потерпят нарушение мира и изменения в территориальном статус-кво в случае войны, будет бесполезным делом до тех пор, пока великие державы не будут готовы облегчить проведение реформ в пользу народов Балкан.

В результате переговоров с Сазоновым французский премьер написал черновик представления и передал его другим великим державам. Он содержал три основных пункта, которые информировали правительства держав и Турции о следующем. Во-первых, великие державы осуждают все меры, способные нарушить мир. Во-вторых, в случае если начнется война между Портой и Балканскими государствами, они не потерпят никаких изменений в территориальном статус-кво на Балканах. В-третьих, в интересах «христианских» народов они «возьмут в свои руки» проведение реформ в правительстве «Европейской Турции», основанных на «статье 23 Берлинского трактата», при условии что эти реформы никоим образом не будут угрожать территориальной целостности Османской империи.

Сазонов согласился с предложенным вариантом, как и Кидерлен-Вехтер, в то время как Берхтольд предложил внести некоторые изменения в формулировки, которые были приняты остальными. Только одно британское правительство высказало свои сомнения относительно предложенной процедуры и самого текста. Николсон предложил предоставить полномочия Австро-Венгрии и России действовать только в столицах Балканских государств, а представительствовать в Константинополе должны все великие державы. Более того, Уайтхолл рассматривал вариант Пуанкаре как слишком категоричный, особенно в том, что касалось турок. Особенно он возражал против фразы «великие державы должны взять в свои руки», потому что, как выразился Николсон, «это исключает участие Турции… и делает согласие Турции невозможным».

В результате Грей предложил две различные ноты. Одну ноту, которая содержала первые два пункта варианта Пуанкаре, представители России и Австро-Венгрии должны были вручить правительствам союзных держав. Другую ноту, представлявшую собой измененный вариант третьего пункта, представители великих держав должны были вручить Порте. 6 октября под давлением России и Франции Грей и Николсон отказались от некоторых своих возражений на встрече с Бенкендорфом и Камбоном во французском посольстве. Они приняли вариант Пуанкаре с дополнением Берхтольда в качестве окончательного текста демарша, который Россия и Австро-Венгрия должны были сделать в столицах Балканских государств. Что касается ноты, предназначенной Константинополю, Грей снова предложил измененный вариант третьего пункта Пуанкаре, в котором должна была быть принята во внимание недавняя декларация Порты о ее готовности осуществить реформы, предусмотренные в Законе о вилайетах 1880 г. Грей также предложил, чтобы великие державы гарантировали Турции целостность ее европейских владений.

Сазонов полагал, что Грей чрезмерно потворствует туркам. Было довольно поздно пытаться умиротворить правительства Балканских стран и призывать их доверять турецкому правительству. Они требовали гарантий от Европы, что реформы будут проведены. Но в результате Сазонов решил поддержать британское предложение. Окончательный вариант текста, который получил одобрение великих держав, был следующим: «Пять держав уведомляют Порту, что они принимают во внимание публичное заявление турецкого правительства о его намерениях провести реформы и что они немедленно приступят к обсуждению с Портой – в духе статьи 23 Берлинского трактата и Закона о вилайетах 1880 г. – этих необходимых реформ в правительстве Европейской Турции. Они также обсудят меры, необходимые для проведения в жизнь реформ в интересах всех национальностей при непременном условии, что они ни в коей мере не будут угрожать территориальной целостности Османской империи».

В тот же день текст был одобрен. 7 октября 1912 г. Сазонов сообщил союзникам о достижении соглашения и выразил уверенность, что ответ Порты будет благоприятным для великих держав. Тем не менее он предупредил их, чтобы они избегали любых шагов, которые могли бы ухудшить ситуацию и нарушить мир. Он выразил это так: «Нет никакого сомнения в том, что Балканские государства никогда не добьются, каких бы тяжелых потерь и внутренних потрясений они ни пережили на этом пути, таких уступок, которые были бы больше тех уступок, что великие державы намерены получить от Турции ради блага христианских народов».

Достигнутый консенсус в отношении демарша примирил по крайней мере на время великие державы, у которых были разные цели и которые испытывали взаимное недоверие. И Вена, и Петербург требовали европейских гарантий для сохранения территориального статус-кво на Балканах. Австро-Венгрия – для того чтобы оправдать свои действия, которые она могла счесть необходимыми в случае решительной победы союзников. Россия – чтобы предотвратить возможную австрийскую интервенцию против союзных держав и сохранить территориальную целостность Балканских государств. Фактически консенсус был значительным успехом российской дипломатии, поскольку предполагалось, что война между Балканскими странами и Турцией будет локализована. По мнению Нератова, локализация военных действий представляла собой самую эффективную помощь, которую только могли ожидать союзники от России в существовавшей на тот момент политической ситуации. Однако, чтобы сохранить уверенность у союзников и защитить национальные интересы России, казалось, были необходимы прямые переговоры с Веной. В Министерстве иностранных дел Нератов был самым горячим сторонником заключения двустороннего соглашения с Австро-Венгрией.

В большом письме от 6 сентября 1912 г., адресованном Сазонову, Неклюдов дал оценку ситуации на полуострове и изложил политический курс, который, как он полагал, наиболее необходим России. Полагая, что война разразится еще до весны 1913 г., Неклюдов убеждал, что российский Черноморский флот должен находиться в полной боевой готовности на случай непредвиденного развития событий. Россия может дать понять всем заинтересованным сторонам, что, если Австрия вторгнется в Сербию, Россия временно оккупирует побережье Черного моря между Бургасом и проливами и не уйдет до тех пор, пока Австрия не выведет свои войска с чужой территории. Таким образом, Россия сможет помочь Сербии и одновременно поддержит Болгарию, отвлекая значительную часть турецких сил на Босфор. Вскоре после проведения мобилизаций Неклюдов предложил закрыть Черное море для Турции и Болгарии.

На основании рекомендаций Неклюдова Нератов выдвинул план, который касался вопросов санджака Нови-Пазар и Черного моря. В телеграмме Сазонову в Лондон он предложил упрочить позицию России при контактах с правительством в Вене, доходчиво объяснив австрийцам, что, если Австро-Венгрия оккупирует санджак Нови-Пазар, Россия примет все необходимые меры для защиты Черноморского бассейна от турецкого флота, а в случае необходимости осуществит некие действия и на Кавказе. России следует также уведомить Турцию, что ей не позволят распространить военные действия на Черное море. Закрытие Черного моря обезопасит коммерческие интересы России и защитит от атак турецкого флота побережье Болгарии, не имевшее оборонительных укреплений. Любое нарушение запрета турками приведет к тому, что Россия получит возможность направить свои боевые корабли в район проливов.

Сазонов, как и Нератов, стремился добиться гарантий, что Австрия не вмешается в конфликт. Однако он не собирался позволить Вене воспользоваться ситуацией в Черном море для решения вопроса о санджаке Нови-Пазар. Более того, он также не хотел обострять отношения с Турцией, угрожая ей применением силы. Он обратился в российское Министерство иностранных дел с просьбой рассмотреть эту проблему и прислать свое решение до того, как он начнет переговоры с Портой. Нератов высказал сомнение, что мирный призыв будет достаточен, чтобы остановить турок. Конечно, Турхан-паша, посол Турции в Петербурге, ясно дал понять, что его правительство оставляет за собой полную свободу действий в Черном море в случае войны. Черное море имело большое стратегическое значение в военных планах Турции. До тех пор пока турецкий флот не предпримет определенных превентивных действий в своих водах, болгарские торпедоносцы будут представлять постоянную угрозу турецким кораблям, осуществляющим перевозку солдат и боеприпасов из Северной Анатолии в Европейскую Турцию.

Нератов, по-видимому, был убежден, что только сильное, почти ультимативное, заявление могло бы заставить Турцию отступить. Но поскольку такая сильная мера повышала риск вызвать непредсказуемую реакцию со стороны некоторых великих держав, он снова обратился к Сазонову с просьбой попытаться добиться хотя бы предварительной договоренности с Веной в вопросах о закрытии Черного моря и санджаке Нови-Пазар. Имея подобное соглашение, Россия могла бы официально предупредить или, если будет необходимо, принудить Турцию не выходить в Черное море под угрозой быстрого европейского ответа. Военное министерство и Генштаб разделяли и поддерживали мнение Нератова.

Однако, как показали события, в таком соглашении не было необходимости, потому что санджак Нови-Пазар был уже, в практических целях, изолирован. Прежде всего, он не был столь важен для проведения военных операций сербской и черногорской армий, как об этом полагало российское Министерство иностранных дел. Турки передислоцировали большую часть своих гарнизонов в Старую Сербию и Македонию. Сербы планировали направить в южные районы санджака, вдали от австрийской границы, только небольшой военный контингент в первые дни войны. Во-вторых, к началу октября сербов мало беспокоила возможность австрийской интервенции. Они придерживались мнения, что, если Австрия действительно намерена вторгнуться в их страну, она это сделает до того, как они смогут тайно вооружить население санджака.

Сербы были правы, так как немедленно после проведения мобилизаций Вена поставила в известность Порту, что Австро-Венгрия не будет защищать санджак Нови-Пазар. Это сообщение постепенно дошло до «Певческого моста» через Военное министерство. Но о действительных намерениях и планах Вены все еще ничего не было известно.

6 октября 1912 г. Н. Гирс поднял этот вопрос во время встречи с графом Берхтольдом. Он попросил австрийское правительство не реагировать на него, даже если Сербия примет решение оккупировать санджак. Такая оккупация, доказывал он, будет иметь временный характер, так как окончательное решение будут принимать великие державы, а они уже пришли к соглашению о необходимости сохранять статус-кво на Балканах и территориальную целостность Османской империи. Берхтольд уверил Гирса, что Вена останется до конца верной «уже согласованному плану действий и принципу локализации войны». У Австро-Венгрии нет никаких территориальных претензий вне пределов империи. Но, по замечанию русского посла, во время беседы «не раз произносились слова „санджак Нови-Пазар“». На следующий день Сазонов встретился с Силаши, который дал ему уклончивый, но менее двусмысленный ответ. Силаши сказал ему, что его знание взглядов графа Берхтольда позволяет ему предположить, что Австро-Венгрия спокойно отнесется к военным операциям Сербии в санджаке. Ее цели ограничивались поддержанием всеобщего спокойствия в регионе, смежном с театром военных действий.

Сазонов передал эту конфиденциальную информацию в Белград. Он снова дал совет сербам не расширять зону военных действий слишком далеко на север и тем самым спровоцировать Австрию отказаться от ее нейтральной позиции. Примерно в это же самое время Сазонов ответил на неоднократные запросы Софии и информировал Турхан-пашу, что Россия категорически против любых военных действий в бассейне Черного моря. Если Турция проигнорирует это предупреждение, Россия будет вынуждена прибегнуть к самым решительным мерам, чтобы защитить свои экономические и торговые интересы.

II

Когда Сазонов вернулся в Петербург после визитов в столицы западных держав, война на Балканах казалась неизбежной. 8 октября 1912 г. посланники России и Австро-Венгрии сделали заявление правительствам союзных держав. Два дня спустя послы пяти великих держав в Константинополе вручили соответствующие ноты Порте.

Первоначальная реакция союзников не оставила никаких сомнений в том, что должно было за этим последовать. Коромилас сообщил Демидову, российскому посланнику в Афинах, что страны-союзницы не доверяют обещаниям Турции провести реформы, даже если за ними стоят великие державы. «Мюрцштегское соглашение ясно показало призрачное единство Европы», – заявил он и высказал сомнение в том, что вряд ли оно окажется более прочным и в этот раз. Греция намеревалась использовать существующие благоприятные условия и возлагала все надежды на солидарность Балканских государств, чтобы добиться проведения необходимых реформ. Гешов обратил внимание Неклюдова и Тарновского, посла Австро-Венгрии в Софии, на тот факт, что нота великих держав не содержала ни конкретизации предложенных реформ, ни гарантий их реализации. Гартвиг сообщал из Белграда, что совместные действия России и Австро-Венгрии, можно сказать, встревожили все Балканские государства, и особенно Сербию. Пашич предупредил его и Ургона, австрийского посланника в Белграде, что не стоит ожидать благоприятного ответа. Он уже больше не обладал достаточной властью, чтобы предотвратить «роковой выход из существующей ситуации». Власть в государстве перешла в руки военных. Возвращение к мирному решению было уже невозможным; и все последующие заявления великих держав не достигали искомой цели, но только подрывали престиж Европы.

Черногория уже разорвала все связи с Турцией. 8 октября черногорский поверенный в делах в Константинополе проинформировал Порту, что «Черногория силой оружия решит судьбу черногорцев, так же как и их братьев, чьи права нарушались на протяжении веков», и после этого покинул турецкую столицу. Правительство в Цетине предоставило свою резиденцию военным для размещения армейского штаба. Король Никола принял А. Гирса и барона Гизля, посла Вены в Цетине, специально оставшись ради этого в столице. «Я сожалею, что великие державы вмешались в события довольно поздно, – заявил король приглашенным дипломатам. – В настоящий момент положение королевства таково, что, даже если наши союзники откажутся от своих обязательств в отношении нас, – чего я не могу допустить ни на минуту, – мои люди охвачены таким воодушевлением, что я просто принужден наступать». После завершения аудиенции король Никола присоединился к своему правительству в Подгорице, где он в тот же день принял официальную декларацию о начале войны с Турцией. Военные действия начались в 7 часов утра на следующий день, 9 октября 1912 г.

Так как русские не были знакомы с конкретными планами и намерениями Балканских государств, они не были уверены, действует ли Черногория самостоятельно или в согласии со своими союзниками. Нератов настоятельно посоветовал Софии, Белграду и Афинам не следовать примеру Цетине. «Нынешний министр иностранных дел выглядел сегодня менее пессимистичным, – писал Бьюкенен из Петербурга 9 октября, – и он не считает, что исчезла последняя надежда на мирное разрешение кризиса». Если Турция немедленно заявит о своей готовности предоставить решение вопроса о реформах великим державам, правительства трех Балканских государств, вероятно, смогут изменить коренным образом положительное отношение общества к войне.

Не приходится и говорить, но даже сдержанный оптимизм Нератова был неуместен в это время. 12 октября союзники официально отвергли российско-австро-венгерское представление. Они заявляли, что вследствие прошлых турецких неудач провести в жизнь реформы, которые были прописаны в международных соглашениях, они чувствуют себя обязанными реализовать более радикальные реформы для христианского населения империи. По этой причине они намеревались обратиться непосредственно к правительству его величества султана.

Эта нота стран-союзниц, напоминавшая скорее ультиматум, была подготовлена перед объявлением мобилизаций и была вручена 13 октября турецким представителям в Афинах, Белграде и Софии. Три правительства этих стран призвали Турцию присоединиться к ним и великим державам для подготовки и реализации в ее европейских провинциях реформ, основанных на национальном принципе, как это было определено в статье 23 Берлинского трактата. Само проведение предложенных реформ должно было быть поручено совету, состоявшему из равного числа христиан и мусульман, под непосредственным наблюдением послов великих держав и посланников Балканских государств в Константинополе. Они определили конечный срок в шесть месяцев для выполнения всех реформ, перечисленных в ноте и в пояснительном приложении, которое прилагалось к ней. Наконец, в качестве доказательства ее согласия, последовала просьба к Турции немедленно отозвать декрет о мобилизации.

В середине октября Турция не приняла демарш великих держав от 10 октября и коллективную ноту трех Балканских государств. Разумеется, в своем ответе великим державам от 14 октября турецкое правительство подтвердило свою решимость провести реформы. Но реформирование должно было проходить без иностранного вмешательства и при полном одобрении и поддержке османского парламента. Ответ Балканским странам был не чем иным, как безоговорочным отказом, который сопровождался отзывом турецких дипломатических представителей из Афин, Белграда и Софии.

Тем временем еще до того, как они получили официальные ответы от правительств Турции и Балканских стран, великие державы приступили к еще одному, теперь уже финальному, раунду переговоров, чтобы попытаться предотвратить войну. Когда Неклюдов и Тарновский передали свою ноту Софии, Гешов задал вопрос, каков будет характер контроля великих держав за реформами. Берхтольд попросил Пуанкаре дать ответ, обратившись к нему через графа Сеченьи, посла Вены в Париже. 11 октября французский премьер предложил провести конференцию великих держав и Турции в Париже для рассмотрения реформ, представленных в Законе о вилайетах 1880 г. В свете требований стран-союзниц эта конференция, посвященная анализу довольно умеренных реформ, была обречена на провал с самого начала. Как указывал Сазонов, было уже поздно говорить о реформах, когда Черногория уже была в состоянии войны, а другие Балканские государства готовы были вскоре последовать за ней. В итоге Сазонов предложил Пуанкаре созвать конференцию с целью немедленного прекращения боевых действий. В своем предложении от 13 октября, содержавшем четыре пункта, Пуанкаре попытался рассмотреть два возможных варианта. Он вновь призвал к проведению конференции великих держав и Турции для обсуждения программы реформ. В случае если Турция отклонит предложение и война начнется, державы должны взять на себя роль посредника. Если посредничество окажется удачным, то тогда они встретятся и решат вопрос с реформами. В ином случае конференция соберется в конце войны для решения вопроса о мире и общих интересах Европы.

Великие державы, и в частности Россия и Австро-Венгрия, поддержали в принципе идею посредничества и конференцию. Но в настоящий момент это было самое большее, на что они были согласны. Правительство в Вене настаивало на сохранении суверенитета султана и полной территориальной целостности его империи. Петербург был готов следовать этому курсу в случае победы Турции или затяжной войны. Однако в случае решительной победы союзников Россия должна была помнить и о целях этих союзников, так как будущее Балканской системы союзов зависело от реализации их территориальных притязаний. Предпринятые в последнюю минуту усилия Пуанкаре сгладить различия между этими двумя державами остались нереализованными. Они совпали и отошли в тень с началом войны.

17 октября 1912 г., два дня спустя после того, как Порта ответила отказом на их коллективный ультиматум, Болгария, Греция и Сербия разорвали все дипломатические отношения с Османской империей. Декларации о начале войны и боевых действий последовали на следующий день, 18 октября. Все дальнейшие переговоры между державами пришлось приостановить до получения первых известий о результатах военных действий.

Начало войны было встречено общественностью Балканских стран всеобщим ликованием. Многолюдные демонстрации в ее поддержку состоялись во всех столицах и городах. В Софии Панас и Ненадич обратились к толпе, распевавшей болгарский гимн «Шуми, Марица». Перед болгарским посольством в Белграде люди выкрикивали: «Да здравствует царь Фердинанд, да здравствует братский болгарский народ и его доблестная армия!» Никогда прежде и никогда впоследствии солидарность балканских народов не проявлялась с таким энтузиазмом. Традиционная враждебность была, казалось, забыта. Лев Троцкий, в то время корреспондент на Балканах газеты «Киевская мысль», писал, что все наконец объединились вокруг лозунга «Балканы для балканских народов».

В течение немногим более двух недель, что прошли со времени мобилизаций до объявления войны, союзники закончили необходимые военные приготовления. Накануне войны болгарская армия насчитывала 366 000 человек; сербская – 190 000; греческая – 120 000, не считая моряков флота; черногорская – 40 000. Согласно плану турецкого Генштаба, в случае мобилизации Турция намеревалась призвать под знамена своей армии свыше 1 миллиона человек. Однако в действительности ей удалось мобилизовать только 420 000 человек.

Союзники не имели общего плана военных операций. Отдельные соглашения существовали только между Сербией и Болгарией и Сербией и Черногорией. Основные силы болгарской армии были дислоцированы на Восточном фронте во Фракии. Сербская армия, усиленная двумя болгарскими дивизиями, и греческая и черногорская армии действовали в Западной Македонии, Старой Сербии, Эпире и Албании. Небольшая болгарская эскадра защищала побережье Черного моря, а греческий флот противостоял турецкому флоту в Эгейском море.

Основной план военных операций Турции, составленный в сентябре, предусматривал разделение турецкой армии на две группировки: восточную, насчитывавшую около 183 000 человек, вместе с гарнизоном Адрианополя в 70 000 человек, и западную – около 156 000 человек. На востоке войска должны были перейти в генеральное наступление, а на западе – вести оборонительную войну до тех пор, пока болгарские войска во Фракии не будут разбиты. Несмотря на подавляющее превосходство противника в численности на западе, принятый в последнюю минуту 16 октября пересмотренный план предусматривал наступательные операции на обоих фронтах. В итоге планы обеих враждующих сторон говорили о наступательной войне.

Уже в течение первой недели войны турки были разгромлены у Джисри Мустафа-паша (Свиленград), Геркенли, Селиолу, Эриклера. Деморализованные и охваченные паникой войска были отброшены, и 24 октября болгары заняли Лозенград. Массовое отступление врага позволило болгарам начать осаду Адрианополя, которая завершилась к 12 ноября. Неудавшаяся попытка третьей болгарской армии под командованием генерала Р. Димитриева организовать преследование панически отступавших турецких сил после падения Лозенграда дала им возможность остановиться и перегруппироваться на линии Люлебургаз – Бунархисар. Эта передышка была, однако, короткой. К концу октября болгары возобновили свое наступление, и после четырехдневных тяжелых боев – возможно, самых кровавых в Балканских войнах – они захватили Люлебургаз. Разгромленные турецкие войска были отброшены, и после беспорядочного отступления они смогли остановиться только на линии укреплений Чаталджа. На юге болгарские части занимали один город за другим и продвинулись в направлении Эгейского моря. 5 ноября они захватили Драму и перерезали стратегическую железную дорогу между Салониками и Константинополем. 27 ноября они разгромили значительные турецкие силы и заняли Дедеагач (Александруполис). Через месяц тяжелых боев болгары были уже вблизи побережья Эгейского моря и Мраморного моря и вышли на линию укреплений Чаталджа, всего лишь в сорока километрах от столицы Османской империи.

Не лучшим образом складывалась ситуация для турок на западе. 8 октября немногочисленная черногорская армия проникла в санджак Нови-Пазар и начала продвигаться в направлении на Скутари. Она быстро наступала, взяв 24 октября Биело-Поле и 29 октября Плевля, последний укрепленный турецкий гарнизон на севере. На юге Берана пала 14 октября и Плава – 19-го. Далее армия продолжала наступление, войдя в Старую Сербию, в направлении на Печ (Ипек). 10 октября началось сражение у Скутари. Первые попытки взять город окончились неудачей, и черногорская армия установила блокаду, ожидая подхода черногорских и сербских подкреплений.

Сербы зашли в санджак 19 октября и захватили Нови-Пазар 23-го, а Косовску-Митровицу – 25 октября. Затем попытка захватить город Печ, древнюю кафедру Сербской патриархии, была сорвана черногорцами 30 октября. К концу первой недели ноября санджак Нови-Пазар и вилайет Косово-Метохия были под контролем Сербии и Черногории.

В сердце Балкан, в Македонии, турки противостояли основным силам сербской армии на севере, двум болгарским дивизиям на востоке и греческой армии на юге и юго-западе. Когда сербы пересекли границу и продвинулись к Овче-Поле в ночь с 19 на 20 октября, турки попытались выбить их с занимаемых ими позиций, но атака провалилась. Тогда сербы возобновили наступление и 24 октября разбили турецкие силы в большом сражении у Куманово. Разгромленная турецкая армия эвакуировалась из Скопье и отступила к Битоле (Монастиру). Тем временем на востоке две болгарские дивизии продвинулись к югу и, не встретив значительного сопротивления, оккупировали Штип, Струмицу и Демир-Хисар. 1 ноября болгарское Верховное командование отдало приказ войскам совершить марш-бросок к порту Салоники и не дать захватить его грекам.

Греческая армия под командованием кронпринца Константина располагалась в Северной Фессалии. Небольшие силы, предназначенные для наступательных операций в Эпире и Южной Албании, сосредоточивались вблизи залива Арта. Вначале, казалось, поставленная перед греками в Македонии задача, где против них были выставлены только четыре неукомплектованные турецкие дивизии, была делом несложным. Они взяли Эласон 19 октября и три дня спустя разгромили турок у Сарандапоро. Тахсин-паша, турецкий главнокомандующий, расположил часть своих войск у городка Енидже-Вардар, чтобы защитить подходы к Салоникам, а остальные турецкие силы отошли к Битоле.

Поскольку захват Салоник имел важнейшее значение при решении вопросов будущего территориального урегулирования в Македонии, кронпринц Константин был настроен решительно и намеревался подойти к порту до прибытия незначительных болгарских сил. В итоге он выделил только одну дивизию для преследования отступавшей турецкой армии, а сам с основными своими силами начал продвигаться на восток. 3 и 4 ноября он пошел на штурм турецких позиций у Енидже-Вардара, но атака была отбита. Два дня спустя удача сопутствовала ему, и турки были отброшены и принуждены отойти в город.

Болгары тоже приближались к Салоникам, но 8 ноября, когда они были уже в 10 километрах от города, кронпринц Константин сообщил им, что турки ведут с ним переговоры и поэтому он больше не нуждается в их помощи. В тот же вечер Тахсин-паша капитулировал, и Салоники сдались Константину. Болгарские передовые части прибыли на следующий день. Греки выиграли соревнование за Салоники, но болгары, без сомнения, были готовы снова заявить о своих притязаниях. Пока шла война против Турции, обе стороны осуществляли контроль над этим призовым владением в довольно напряженной обстановке.

Греки начали продвигаться от Салоник в западном направлении на города Козани и Флорина (Лерин). Они должны были прийти на помощь своим разбитым и отступавшим соотечественникам и ослабить давление на сербские позиции вокруг Битолы. После сражения у Куманово одна сербская дивизия получила приказ поддержать болгар, осаждавших Адрианополь. Все оставшиеся силы продолжили наступление на юг в направлении Битолы. Во время марша были захвачены Тетово, Прилеп и Кичево. Турки оборудовали хорошо укрепленные позиции к северу от Битолы и были полны решимости отстоять их во что бы то ни стало. В сражении, продолжавшемся пять дней, сербы под командованием кронпринца Александра нанесли сокрушительное поражение своему врагу и вошли в Битолу. В тот же день греки захватили Флорину. Все, что союзникам оставалось сделать на западном театре военных действий, это пройти маршем через Албанию, выйти к Адриатике и заставить капитулировать Скутари и крепость Янину в Эпире.

В относительно короткое время, можно сказать – в течение полутора месяцев, союзники завоевали почти полностью Европейскую Турцию от Адриатики до укрепленной линии Чаталджи. Когда 3 декабря 1912 г. было заключено перемирие, турки еще продолжали удерживать свои позиции к западу от Чаталджи в Адрианополе, Янине и Скутари.

Когда разразилась война, ни одна из великих держав и ни одна из воюющих сторон не могла предсказать ее возможный исход. Россия и ее партнеры по Антанте надеялись на победу стран-союзниц и одновременно опасались ее последствий. Австро-Венгрия и другие державы Тройственного союза желали и, казалось, были уверены в победе турок. В любом случае все они соглашались в вопросе о необходимости локализовать войну и обсудить, если представится un temps opportun[3], вопрос о посредничестве. Но было трудно предсказать, когда такой момент настанет, так как у всех были различные ожидания.

Обреченная нести основную тяжесть спасения союзников от катастрофического поражения, Россия предусматривала возможность интервенции великих держав после первых решительных столкновений на поле боя. Даже союзники, и в частности Болгария, которая противостояла самым лучшим и многочисленным турецким силам, рассматривали такую возможность перед началом войны. Когда С. С. Бобчев выехал из Софии 17 октября, чтобы занять пост болгарского посланника в Петербурге, ему уже были даны инструкции, как он должен действовать в случае прямой интервенции великих держав. Спустя несколько дней после начала боевых действий Бухарест сообщал Грею, что Сазонов «был особенно заинтересован в том, чтобы великие державы вступили в войну при первом удобном случае, и согласно сообщению, только что полученному от российского посланника в Софии, этот случай может представиться совсем вскоре, возможно, в течение недели».

Чтобы подготовить почву для этого, российское правительство собиралось провести предварительные консультации с Лондоном и Парижем. «Крайне необходимо, чтобы не было расхождений во мнениях между державами Тройственной Антанты при участии в дискуссиях, в которых примут участие все великие державы», – сказал Нератов Бьюкенену. Форин Офис согласился с этим, но посчитал, что было бы лучше, если бы «Певческий мост» представил бы план реформ в качестве основы для дискуссий.

После консультаций с Греем и Николсоном посол России в Лондоне граф Бенкендорф подготовил и передал Сазонову 21 октября проект, который отражал взгляды британского правительства и который, как он полагал, мог быть использован вместо программы Пуанкаре, состоявшей из четырех пунктов. В проекте выдвигалось предложение, чтобы Россия и Австро-Венгрия получили полномочия от европейских стран вмешаться в балканский конфликт, когда они сочтут это возможным, в то время как великие державы поддержат эту инициативу, обратившись напрямую к Константинополю. В то же время двум сражающимся сторонам будут поставлены основные условия для заключения мира. Во-первых, предоставление Турции права контролировать Константинополь и примыкающий к нему регион. Во-вторых, сохранение номинального турецкого суверенитета на оставшейся территории Европейской Турции, где должны быть проведены фундаментальные реформы под непосредственным контролем великих держав. В-третьих, не допускаются никакие территориальные изменения у воюющих сторон.

Сазонов оценил недавнее улучшение отношений с Веной; она сделала возможным соглашение о локализации войны. Однако в связи с посреднической ролью России и вопросами, которые могут возникнуть в конце войны, он предпочитал тесно сотрудничать с Францией, Британией и Италией. В ответ на предложение графа Бенкендорфа он составил и отослал в Лондон и Париж программу реформ, которая повторяла с некоторыми незначительными изменениями положения Закона о вилайетах 1880 г. Реформы должны были быть проведены в целом ряде автономных регионов, которые предстояло образовать под формальным суверенитетом султана, к западу от линии, протягивающейся от устья реки Марица через Адрианополь и далее к Черному морю. По утверждению Бенкендорфа, район к востоку от данной линии, а именно Константинополь и примыкавшие к нему регионы, должен был остаться под реальным суверенитетом султана.

Представленное Россией предложение было финальным жестом в поддержку довоенного территориального статус-кво. Сражения под Лозенградом, Куманово, Люле-Бургасом и другие битвы продемонстрировали превосходство армий стран-союзниц и не оставили никаких сомнений в исходе войны. Пресса и общественное мнение в России были, как и ожидалось, страстны и неистовы в поддержке требований Балканских стран. Влиятельное «Новое время» выражало, несомненно, мнение подавляющего большинства политически сознательных русских, когда был задан вопрос: «Если славяне и греки победят, где та железная рука, что сохранит статус-кво и воспользуется плодами победы, которых они добились своей кровью?» Ответом была уничтожающая критика политики Сазонова, проавстрийской и направленной на сохранение довоенных границ, которую рассматривали как прямой враждебный акт против славян. Они призвали к отставке Сазонова; и, конечно, пошли слухи, что его принудят уйти в отставку.

«Певческий мост» не остался равнодушным к мнению критиков, которым было несложно показать всю близорукость тех, кто предлагал установить линию статус-кво. В Петербурге многим были хорошо известны интриги Австро-Венгрии и ее двуличная политика на Балканах, Вена официально выступала за статус-кво и отрицательно относилась к политике сербов. Но после первых успехов Болгарии на поле боя она тайно предложила Софии материальную и финансовую помощь и обещала поддержать ее территориальные приобретения. Было ясно, что Австрия стремилась оторвать Болгарию от России и Сербии и вернуть ее в сферу своего влияния и, таким образом, защитить ее интересы в отношении Салоник и Эгейского моря. Словом, она пыталась разрушить влияние России и обеспечить себе доминирующее влияние на Балканах, всяческими способами подрывая Балканскую систему союзов. В этих обстоятельствах, как выразился Сазонов, было «психологически» невозможно для России противостоять Балканским государствам и их территориальной экспансии в то же самое время, когда другая держава поддерживала их.

Комбинация всех этих факторов – победы Балканских стран и их требования, давление общественного мнения и прессы, политика Австрии и, до некоторой степени, явная поддержка Британии и Франции – означала поворотный момент в мировоззрении и обязательствах России. Политика, нацеленная на то, чтобы лишить Балканские государства всех их завоеваний, представлялась в высшей степени нереалистичной. «Было ясно всем, что теперь было бы невозможным использовать тот же язык в отношении победителей, какой был в ходу, когда их собственная сила и безнадежная слабость их противника еще не была явлена всем, – писал Сазонов в своих мемуарах. – Было необходимо найти новые формулы, соответствовавшие новой ситуации». Или, как Извольский сказал об этом Пуанкаре, державам с неизбежностью придется отказаться от принципа статус-кво и предоставить Балканским странам право на территориальные приобретения.

Требования стран-союзниц, о которых уже было известно в Петербурге, включали и требование исключить Турцию из состава Европы. Дальнейшие переговоры о реформах сейчас были бесполезны, писал Гешов 1 ноября. «Единственно приемлемым решением… была бы ликвидация Европейской Турции и ее раздел между союзниками». Болгария требовала и отказывалась соглашаться на меньшее, чем границы Сан-Стефано. Сербия желала присоединения вилайета Косово, санджака Нови-Пазар и Северной Албании, чтобы обеспечить себе выход к Адриатическому морю. Взоры Черногории остановились на вилайете Скутари, а греки имели виды на Южную Албанию (или Северный Эпир, как они привыкли ее называть). Однако о греческих претензиях на часть Македонии еще не было официально заявлено. Союзники дали понять, что они настроены решительно и готовы добиться выполнения данных требований даже силой оружия.

Вскоре после того, как Сазонов отправил программу реформ по телеграфу в Лондон и Париж, он получил в принципе право от Балканских стран делить завоеванные территории. Он сообщил Бьюкенену, что в настоящее время реформы возможны только «на тех территориях с христианским населением, которые остались под властью Турции».

Эта резкая перемена во взглядах Сазонова удивила Бьюкенена, так же как и многих других наблюдателей, и 30 октября он писал Грею: «Обстоятельства оказались сильнее его. Восприняв славянофильскую пропаганду в прессе как чисто личный выпад против него, он совершил полный volte-face[4] в своих воззрениях и в последнюю минуту принял сторону своих критиков. Он не только оставил идею придерживаться принципа статус-кво, но оказался принужденным поддерживать перед Европой самые крайние территориальные претензии Балканских государств. Более того, находясь под воздействием антиавстрийских высказываний прессы, он в то же время стремился поддерживать близкий контакт с Веной, чтобы добиться дружественного взаимопонимания с Австрией при решении балканского вопроса. Он старался не показывать в обществе свои отношения с Австрией и предпочитал, чтобы Россия вела концерт не с Австрией, а с Францией».

Такой крутой разворот в политике Сазонова также стал неожиданностью для российских представительств за рубежом. В конце октября он посчитал нужным объяснить им политику России в прошлом и назвать причины ее изменения и принятия нового курса. Он признал, что правительство подвергалось нападкам прессы и общественной критике за отказ от наследия прошлого, за связи с Австро-Венгрией, за предательство интересов славян, за то, что оно взяло на себя ответственность и лишило насильно Балканские государства плодов их борьбы и принесенных ради этого жертв. В то время как он категорично отверг некоторые из этих обвинений, он подчеркнул, что Министерство иностранных дел эффективно воспользовалось явным расколом между официальной и неофициальной Россией. Указывая на сложность ситуации, созданной под давлением общественного мнения на родине, Петербург все же смог повлиять на взгляды европейских канцелярий.

С самого начала все углублявшегося кризиса на Балканах, продолжал объяснять Сазонов, Министерство иностранных дел России пыталось предотвратить войну. Исчерпав все средства мирного решения назревшего конфликта, оно приняло все возможные меры для локализации войны. В попытке достигнуть одну из этих целей Россия посчитала необходимым установить прямые контакты с Австро-Венгрией, державой, которая в противном случае выступила бы против Балканских стран-союзниц. В то же время Россия обеспечила для этих стран нейтралитет Румынии. Таким образом, Россия смогла мирными средствами ликвидировать угрозу серьезных осложнений, которые угрожали Балканским государствам-союзникам одновременно на двух фронтах.

Когда Сазонов начал обсуждать смену курса российской политики, ее отказ от прежнего заявления о нерушимости территориального статус-кво, он предложил новое, но довольно неубедительное, объяснение. В то время как вплоть до начала войны он возлагал ответственность за нее на болгарское правительство, теперь он обвинял только Турцию в провале договоренности о проведении реформ и, соответственно, в начале войны. Сазонов доказывал, что заявление о сохранении статус-кво было неразрывно связано с тем условием, что великие державы возьмут в свои руки проведение реформ. «Кто помешал им выполнить эту миссию? – спрашивал Сазонов. – Балканские государства? Ответ нет, потому что они просили всего лишь более четко разъяснить им гарантии, включенные в упомянутую формулу. Наоборот, Турция… ответила, что она не допустит иностранного вмешательства и что она проведет реформы самостоятельно». Если вторая часть формулы – проведение реформ великими державами – была отвергнута турками, то первая часть – заявление о нерушимости территориального статус-кво – потеряла свое значение.

В итоге, поскольку вопрос о статус-кво больше не имел решающего значения, Россия могла потребовать в будущем соблюдения следующих двух основополагающих условий. Во-первых, это отсутствие заинтересованности великих держав в территориальных изменениях; во-вторых, проведение раздела завоеванных территорий между Балканскими государствами в соответствии с соглашениями, которые предшествовали заключенным впоследствии союзам. Сазонов предложил еще одно дополнительное условие: все области, расположенные к востоку от условной линии, которая начинается от устья Марицы, проходит через Адрианополь и выходит к Черному морю, остаются под властью султана. В заключение Сазонов подчеркнул: «…заявленные нами условия – это руководящие принципы политики России в вопросах посредничества и окончания войны. Российское правительство рассчитывает на поддержку Британии и на своевременную инициативу Франции».

Французская инициатива была реализована немедленно. В соответствии с принципами, провозглашенными Сазоновым, Пуанкаре предложил 31 октября 1912 г. следовать процедуре из четырех пунктов. В отдельном протоколе, который был уже одобрен Лондоном и Петербургом, он просил великие державы заявить об их полной незаинтересованности. Формулировка была следующей: «Признавая, что решающий момент для посредничества между воюющими сторонами на Балканском полуострове приближается, и обеспокоенные прежде всего сохранением мира в Европе, великие державы заявляют, что они будут решать эту общую задачу в духе полной незаинтересованности».

Германия, Австро-Венгрия и Италия ответили 4 ноября подобными же нотами. Признавая важность посредничества, они тем не менее придерживались мнения, что к нему следует прибегать только тогда, когда одна из воюющих сторон просит об этом. В нотах не было никакого упоминания о принципе незаинтересованности. Берхтольд отказался от него ранее в беседе с французским послом в Вене. У Пуанкаре не было иного выбора, кроме как отложить предложение на время. По крайней мере, пока одна из воюющих сторон не попросит посредничества у великих держав.

III

Провал инициативы Пуанкаре стал серьезной неудачей для Петербурга. Как только Россия отказалась от принципа статус-кво в пользу союзников, ей пришлось решать множество проблем, пока великие державы не согласились положить конец войне. В частности, в этот самый момент в начале ноября 1912 г., когда болгарская армия была готова штурмовать укрепления Чаталджи, а сербы продвигались к Адриатике, наиболее взрывоопасными были вопросы, связанные с Константинополем и проливами и с будущим присутствием Сербии на Адриатическом море.

Почти во всех переговорах с болгарами, берущих начало во времена подписания Сан-Стефанского мирного договора и заседаний Берлинского конгресса, сменявшие друг друга российские правительства всегда подчеркивали, что, пока существует Османская империя, они не потерпят, чтобы другая держава, большая или малая, имела влияние на Константинополь и проливы. Когда «больной человек Европы» отойдет в мир иной, регион должен перейти под контроль Российской империи. Об этом предельно ясно было заявлено во время переговоров между Россией и Болгарией в 1902 и 1910 гг. и во время сербо-болгарских переговоров 1912 г. Накануне войны «Певческий мост» напомнил Софии, что, согласно взаимно принятым на себя обязательствам, Болгария не имеет права вести боевые действия против Адрианополя, потому что он входил в сферу интересов России.

Ни впечатляющий успех болгарской армии на востоке, ни, как было показано, перемены в российской политике, связанные с отказом от принципа статус-кво, не изменили отношение России. После прежних российских заявлений это не должно было стать неожиданностью для Балканских государств, писал Сазонов в циркуляре от 31 октября. Россия надеялась, что болгарское правительство примет во внимание ее интересы и болгарская армия не перейдет в наступление на укрепления Чаталджи, что поставило бы тем самым это правительство в тяжелую и затруднительную ситуацию. Хотя союзные страны, включая Болгарию, могли рассчитывать на поддержку России в проведении реформ и получении территориальных приобретений, Болгария не должна была вторгаться в области, примыкающие к Константинополю и проливам. «Для Болгарии достаточно договора Сан-Стефано, и ни в коем случае она не должна войти в Константинополь, – говорил Сазонов Бобчеву, болгарскому посланнику в Петербурге. – Иначе вы окажетесь в очень тяжелом положении». Он предупредил, что занятие Константинополя может вызвать многочисленные мятежи и беспорядки, которые вынудят турецких кредиторов, особенно Великобританию и Францию, вмешаться, чтобы защитить свои интересы в Османской империи. Это стало бы катастрофой для всех Балканских стран, так как без поддержки Лондона и Парижа для России было бы крайне тяжело защитить их интересы перед лицом Австро-Венгрии и Румынии.

Кажется, что Сазонов намеренно преувеличил опасность франко-британского ответа. Несомненно, и Кэ-д’Орсе, и Уайтхолл рассматривали подход России как слишком жесткий и были не согласны с Сазоновым. Пуанкаре опасался, что это вынудит болгар обратиться за поддержкой к державам Тройственного союза. В чем-то он был прав, потому что Австро-Венгрия и Германия, которые хотели бы разрыва отношений между Россией и Болгарией, призывали Фердинанда занять османскую столицу. Грей полагал, что болгары могли бы для себя счесть необходимым и оккупировать Константинополь, чтобы, хотя бы временно, помешать перегруппировке турецких войск у Чаталджи. Однако он посоветовал болгарскому правительству попытаться убедить Петербург, что болгары не намерены ни остаться в Константинополе, ни удержать его за собой.

Общество и военные круги в Софии разделились во мнениях по этому вопросу. Экстремисты, или «романтики», как Ризов называл их, которые группировались вокруг царя Фердинанда, были настроены решительно и готовы были войти в Константинополь. Умеренные, или «реалисты», не желали порывать с Россией, но они хотели использовать вопрос о Константинополе для усиления позиции Болгарии в мирных переговорах. Они просили Россию и другие державы гарантировать Болгарии такое выгодное мирное соглашение, которое она могла бы потребовать, если бы ее армия захватила Константинополь.

Вначале русские просто опешили от таких требований. Им было трудно понять, как Болгария могла ожидать и требовать большего, чем границы Сан-Стефанского договора, которые Россия уже обещала признать. Но они не могли долгое время настаивать на своем мнении без поддержки великих держав. На встрече 3 ноября премьера Коковцева, Сазонова, военного министра и командующих флотами военные советники признали, что Адрианополь не имеет стратегического значения, хотя и расположен «напротив» Константинополя. Было принято решение передать его болгарам и провести на востоке новую демаркационную линию между союзными Балканскими странами и Турцией. Она начиналась у острова Энез (греч. Энос) вблизи устья реки Марица, далее шла вдоль реки Эргене и выходила к Медиа на побережье Черного моря.

Этого было недостаточно, чтобы успокоить «романтиков» в Болгарии и удовлетворить Париж и Лондон. Пуанкаре снова подверг критике политику Сазонова – Извольского, направленную против интересов болгар, в том числе и вопрос об удержании Константинополя, назвав ее «крайне недальновидной». 6 ноября он сообщил в Петербург, что Грей был готов предложить нейтральный или международный статус Константинополя и Салоник. Что касается русских, постоянный международный контроль над проливами и Константинополем был для них хуже, чем временная его оккупация союзниками. В результате Сазонов в тот же день сменил свою позицию и информировал Лондон и Париж, что Россия не будет возражать против вступления союзных войск в Константинополь, но она будет вынуждена послать военно-морскую эскадру, которая будет находиться там все время оккупации. «Он с большим сожалением молчаливо согласился на временную оккупацию Константинополя, и ему пришлось также признать право болгар удержать за собой Адрианопольскую крепость, так что теперь болгары на линии фронта находились гораздо ближе к Константинополю, чем это было согласовано Сазоновым с ними прежде, – так писал Бьюкенен 13 ноября. – Эта последняя уступка, как он сказал болгарскому посланнику, стала финальной точкой в этом деле».

Было совершенно очевидно, что Сазонов пошел на эту уступку крайне неохотно, и он надеялся, что Болгария не воспользуется ею в свою пользу. Гешов и те, кто поддерживал его, а среди них были генералы И. Фичев и Р. Димитриев, были готовы последовать совету, исходившему из Петербурга. Они уверили Сазонова, что Болгария не имеет планов относительно Константинополя. Однако русские справедливо подозревали в нечестных намерениях тщеславного и непредсказуемого царя болгар. Для царя Фердинанда это был не просто вопрос торжественного вступления в Константинополь. Начиная со своего приезда в Болгарию он не раз мысленно представлял себе, как он «возлагает на свою главу корону Византийской империи». И теперь, находясь под впечатлением блестящих успехов своих армий и сообщений различных западных обозревателей о неизбежном падении Константинополя, он не собирался упустить представившийся ему шанс. Но ни царь Фердинанд, ни западные обозреватели, однако, не потрудились в реальности оценить чрезвычайно опасное положение болгарских армий на позициях под Чаталджи. Их линии коммуникаций были уже сильно ослаблены; солдаты страдали от нехватки продовольствия, обмундирования и боеприпасов; людей косили болезни, и отсутствовала самая элементарная медицинская и санитарная помощь. Более того, русские и некоторые болгары предупреждали, что турки были готовы и способны нанести ожесточенный и решительный контрудар.

Таково было положение дел, когда 13 ноября Камиль-паша предложил Болгарии немедленно начать переговоры о перемирии и предварительном мирном договоре, после того как София проведет консультации со своими союзниками. Царь Фердинанд, как он заявил, «ради спасения чести нашего отечества» был принужден запретить Гешову «передать просьбу великого визиря нашим союзникам, прежде чем я посоветуюсь с моими советниками и командующими тремя армиями». На следующий день, 14 ноября царь Фердинанд обратился к генералу С. Савову, чтобы тот как можно быстрее отдал приказ о штурме укреплений Чаталджи. Только после этого он позволил Гешову проинформировать союзников о полученном предложении и узнать об их требованиях.

Штурм начался 17 ноября, и с самого начала стало совершенно ясно, что это предприятие было ошибкой, и что оно не имело никаких шансов на успех, и что Болгария заплатит за это тяжелую цену. Уже на следующий день царь Фердинанд разрешил Гешову сообщить Порте, что Болгария принимает предложение Камиль-паши. Два дня спустя Данев, который был рядом с царем в штаб-квартире армии, потребовал от России принятия «самых энергичных мер для заключения перемирия». В случае если переговоры о прекращении боевых действий провалятся, он угрожал России, что болгары не только войдут в Константинополь, но сдвинут новую демаркационную линию далее к востоку.

Слова и угрозы Данева теперь мало что значили и в Петербурге, и в Константинополе. 25 ноября генерал Савов лично доложил царю Фердинанду, что деморализованная армия не может больше продолжать войну. Он предупредил об ужасных последствиях для армии, если перемирие не будет заключено немедленно.

Блестящие болгарские победы, одержанные до неудачного штурма укреплений Чаталджи, заставили Турцию согласиться на перемирие и в итоге установление мира. Болгария была в выгодной сильной позиции и могла диктовать свои условия. Но крах наступления свидетельствовал об истощении болгарской армии и создавал радикально новую и менее благоприятную ситуацию. «Нам приходится только сожалеть, что переговоры не были завершены до этих штурмов», – писал М. Гирс вскоре после того, как он передал Порте официальное согласие Болгарии на предложение великого визиря начать переговоры о перемирии.

IV

В то самое время, когда исчезла болгарская угроза Константинополю, Россия была вовлечена в острый политический кризис, вызванный решимостью Австро-Венгрии не позволить Сербии получить выход к Адриатическому морю. В отличие от Петербурга Вена не смогла выработать определенную политику в отношении Балкан перед началом войны. Даже ее долгосрочные цели постоянно изменялись с эволюцией кризиса.

Основной целью Австро-Венгрии было предотвратить вооруженный конфликт между Турцией и Балканскими государствами и сделать все возможное, чтобы положение на Ближнем Востоке оставалось неизменным. Что касается самой Сербии, то Вена хотела бы видеть возвращение Белграда к политике времен правления короля Михаила, когда Сербия была зависима от Австро-Венгрии и связана с ней тайным союзом. Однако это казалось делом невозможным. В Белграде не было ни одной австрофильской партии, ни в правительственных кругах, ни в общественной жизни.

Но если, вопреки желаниям Вены, разрушение Османской империи все же началось, Австро-Венгрия была не намерена оставаться пассивной. По мнению графа Берхтольда, Австро-Венгрия не могла позволить Сербии продвинуть свои границы на запад, потому что это перекрыло бы ей пути к Албании, перед которой она имела «традиционные обязательства и права, от которых она не могла отказаться». Более того, объединение Сербии и Черногории в санджаке Нови-Пазар и образование государства Великая Сербия представляло бы громадную опасность югославянским провинциям Дуалистической монархии. Берхтольд, конечно, понимал, что было бы преждевременным для Вены действовать в одиночку именно в данный момент. Вот почему он предлагал проводить в данное время политику «подождем – увидим».

За пару дней до начала конфликта 16 октября 1912 г. главы департаментов встретились в Бальхаусплац для обсуждения политики Австрии на Балканах. Они согласились, что Австро-Венгрии следует прибегнуть к силе, только если одна из великих держав постарается утвердиться на восточном побережье Адриатического и Ионического морей, и что в интересах Дунайской монархии провести некоторые изменения ее границ, но не ради приобретения новых территорий на Балканах. Что касается санджака Нови-Пазар, они признали, что было бы нежелательным и нереальным или завладеть им, или подарить его Албании. Вместо этого Австро-Венгрии следует добиваться заключения соглашений, которые давали бы право использовать пути сообщения не только в санджаке, но и во всей Старой Сербии и за ее границами. Само по себе владение санджаком без таких соглашений не будет давать никаких преимуществ. Они также пришли к заключению, что санджак постепенно терял свое значение как коридор, отделяющий Сербию от Черногории, так как эти два королевства могут в каком-то месте южнее санджака объединиться. В результате, вместо того чтобы сопротивляться подобному союзу, они предложили другие средства для защиты Австро-Венгрии от идеи Великой Сербии. Например, усиление своего стратегического положения в Которском заливе Черногории, изменение границы «в качестве компенсации за согласие Австрии на увеличение территории Черногории в южном направлении» или «экономический союз с королевством Черногория или Сербией, или, если возможно, с обеими странами».

На следующий день после объявления войны прошло еще одно заседание в Бальхаусплац. Участники повторно заявили, что смена их позиций, которая меняется в текущих обстоятельствах, хотя и нежелательна, но ее следует принимать во внимание. Они снова подтвердили свое мнение, что монархии следует заключить таможенный союз с Черногорией и разрешить ей также включить в свой состав санджак Нови-Пазар и некоторые другие небольшие районы в обмен на изменение австрийской границы в Ловчене и в санджаке.

Следующее заседание прошло между 25 и 30 октября; на нем было решено, что Австро-Венгрия не должна позволить, если потребуется, то и ценой войны, любой великой державе или даже небольшому государству, вроде Сербии, утвердиться на восточном побережье Адриатического моря. Образование на этих обширных землях государства Албания было в интересах Дуалистической монархии. В вилайете Янина Греция должна была получить только город Янина и район к югу от нее. В вилайете Битола граница Албании должна была идти до водораздела между Охридским озером и озером Преспа. Албанцы также должны были получить санджак Эльбасан, большую часть санджака Дибра и «чисто албанскую» территорию санджаков Призрен и Печ в вилайете Косово. Черногория приобретала только Малессию и город и долину Скутари в вилайете Скутари (алб. Шкодра). Взамен возможного приращения территории Сербии, в границы которой не вошли албанские районы и выход к Адриатике, Австро-Венгрия должна была получить особую компенсацию экономического характера. Настойчивое стремление Белграда получить выход к Адриатике, как утверждали, только доказывало, что Сербия не дорожила дружбой с Австро-Венгрией.

27 октября граф Берхтольд поручил Ургону информировать белградское правительство, что Дуалистическая монархия не будет выступать против расширения территории Сербии, «если Сербия со своей стороны предоставит гарантии, обеспечивающие постоянную безопасность наших экономических интересов. Чем теснее будут экономические отношения между Сербией и Австро-Венгрией, тем более дружественным будет отношение венского правительства к вышеупомянутому вопросу». Когда Й. М. Йованович, секретарь Министерства иностранных дел, поинтересовался, что означают слова «тесные экономические отношения», австрийский посланник ответил, что он имел в виду таможенный союз. Доктор Владан Джорджевич, в прошлом сербский посланник, который был вхож в белградское министерство иностранных дел и имел контакты с политическими деятелями, близкими к Бальхаусплац, также сообщал из Вены о создании таможенного союза.

Территориальные требования Албании и Сербии на побережье Адриатического моря

В это же самое время, где-то в первую неделю ноября, профессор Й. Редлих прибыл в Белград. В качестве эмиссара графа Берхтольда он должен был разрешить сложные вопросы, мешавшие взаимопониманию между Австро-Венгрией и Сербией. В ходе начавшихся дискуссий Пашич сообщил Редлиху о намерениях Сербии присоединить к сербскому государству новые территории. Речь шла о санджаке Нови-Пазар и вилайете Косово. И что немаловажно, также о части побережья Адриатики от Дураццо (алб. Дуррес) до Сан-Джованни-ди-Медуа (алб. Шенгини). Он настаивал на том, что выход к морю был жизненно важным вопросом для Сербии. Без него она «просто задохнется, как если бы она оказалась в котле, плотно накрытом крышкой». В отношении вопроса о таможенном союзе Пашич заявил, что для него еще не пришло время, и прежде, чем даже начать дискуссию о нем, необходимо покончить с недоверием Сербии к австрийской политике на Балканах. Этого можно было бы добиться, только если бы Австро-Венгрия дала благоприятный ответ на территориальные требования Балканских стран-союзниц, особенно в отношении вопроса выхода к морю. «Это удобный для Австро-Венгрии момент добиться симпатии Балканских стран и заложить основы для экономического сближения с ними. Сама Австро-Венгрия должна создать условия для образования таможенного союза с Сербией и другими Балканскими государствами».

Пашич продолжал утверждать, что в стремлении выйти к Адриатике сербы ни в малейшей степени не имеют намерения установить свою власть над представителями иных национальностей. Он продвигал традиционное сербское представление, что «у албанцев на северном побережье течет в жилах сербская кровь, но они сменили свою веру в результате преследований и давления турецких властей… Насколько этот регион был сербским в Средние века можно судить по географическим названиям, обычаям, историческим памятникам и на основании того факта, что сербский правитель Иван Владимир почитался святым всеми албанцами в этой области, как католиками, так и православными». Одновременно говорить о Великой Албании и искать сближения с Сербией, что было характерно для поведения Вены, – все это, по мнению Пашича, было крайне противоречивым и непоследовательным.

Противоречия между Австро-Венгрией и Сербией было трудно разрешить. Австро-Венгрия требовала – а другие державы, включая Россию, соглашались с этим, по крайней мере в принципе, – создания автономной или независимой Албании. В итоге даже Сербия восприняла эту идею. Что действительно привело к острому кризису и сделало взаимопонимание между Австро-Венгрией и Сербией невозможным, так это решительное и непреклонное неприятие Веной требования Сербии выхода к морю, даже в самой северной точке албанского побережья, где население было смешанным. Это однозначно указывало на то, что Сербия одна не сможет добиться успеха в противостоянии с ее могучим оппонентом без полной поддержки России.

Поэтому с самого начала вопрос о выходе Сербии к Адриатическому морю находился в компетенции великих держав. Действительно, все это приняло характер испытания на прочность отношений между Австро-Венгрией и Россией и мало чем отличалось от Боснийского кризиса. Сазонов помнил об этом, когда он заявил графу фон Пурталесу, немецкому послу, что Россия не потерпит ситуации, подобной той, что была в 1908–1909 гг., и она не допустит своего вторичного унижения.

Как и в случае с Боснийским кризисом, Вена была, казалось, уверена в безусловной поддержке Берлина и Рима. Публично российское правительство поддерживало намерения союзников, включая Сербию с ее вопросом получения выхода к морю. Но предстояло еще убедиться, насколько Россия была готова действовать совместно с Лондоном и Парижем или обойтись без их содействия, поскольку взгляды их на этот вопрос еще не до конца были ясны российской стороне.

4 ноября после того, как державы Тройственного союза не приняли формулировку о «незаинтересованности», Пуанкаре обратился за разъяснениями в Петербург. Он желал знать, действительно ли «императорское правительство даст столь же антагонистичный ответ, подобно нашему ответу в отношении аннексии османских территорий великими державами, и действительно ли оно расположено обсуждать как с Францией, так и с Англией меры для предотвращения этой опасности». Сазонов ответил не сразу. Пуанкаре, несомненно, беспокоило поведение Австро-Венгрии, и он, должно быть, был разочарован, когда Петербург не понял, что он хотел сказать. Это касалось также и позиции Извольского. В телеграмме и в пространном письме от 7 ноября он пытался объяснить Сазонову значение французской инициативы. Он писал, что вплоть до начала ноября французы не хотели быть втянуты в то, что Кэ-д’Орсе называло чисто местным балканским делом. Делая этот новый шаг, Франция признавала, что любые территориальные завоевания Австро-Венгрии будут означать нарушение европейского равновесия и заденут жизненные интересы Франции. Разумеется, Вена неоднократно заявляла, что ей не нужны новые территории на Ближнем Востоке. Но Извольский подчеркивал, что заявления Вены не были, по сути, безусловны. В случае решительного продвижения Сербии к Адриатике или явного противодействия ее экономическим требованиям Австро-Венгрия, несмотря на все декларации, оккупирует санджак Нови-Пазар или отдельные части Сербии и Албании. Извольский призвал Сазонова немедленно воспользоваться этим новым подходом Кэ-д’Орсе, чтобы гарантировать поддержку Франции и Англии в будущем.

Сазонов согласился в целом с рассуждениями Извольского. Петербург хотел быть уверенным, что Франция не «останется в стороне, если Россия будет вынуждена выступить против Австро-Венгрии». Тем не менее, как он указывал, ситуация на Балканах быстро менялась. Болгары угрожали Константинополю и проливам, и он не мог полностью исключить возможность вооруженного вмешательства России, чтобы остановить их. В результате он посоветовал Извольскому исключить из его ответа Пуанкаре категорическое осуждение вмешательства великих держав в вооруженный конфликт, потому что «это положение можно отнести и к действиям России в районе проливов». В сообщении Извольского для Пуанкаре просто констатировалось, что, так же как и Франция, Россия не может с безразличием отнестись к территориальным приобретениям Австро-Венгрии на Балканах. И что императорское правительство готово обсуждать и достичь соглашения о необходимых совместных действиях с французским и британским правительствами.

Прежде чем начались дискуссии, сербы поставили вопрос о выходе к Адриатике на повестку дня явно бестактно и преждевременно. 7 ноября М. Богичевич, сербский поверенный в делах в Берлине, встретился с Кидерлен-Вехтером и представил несколько далекоидущих утверждений. Богичевич сказал, что Сербия нуждается в выходе к морю и проложит себе путь к Адриатике, несмотря ни на какие возражения Австро-Венгрии. Когда Кидерлен высказал предположение, что Сербия столкнется тогда с противодействием и Австро-Венгрии, и Италии, сербский поверенный заявил, что планы союзных держав о разделе Европейской Турции были одобрены Россией. В случае возникновения конфликта Сербии было дано обещание полной поддержки со стороны России и Болгарии. Затем Богичевич прямо спросил у собеседника, на чьей стороне будет Германия в войне между Сербией и Австро-Венгрией. Кидерлен предупредил, что, если Сербия получит военную помощь от России, Германия встанет на сторону своего союзника. Он не был уверен, выражал ли Богичевич взгляды Петербурга, однако он был убежден, что Извольский и Гартвиг определенно подстрекали сербов. Если войну было необходимо избежать, то тогда «Певческий мост» должен был призвать к сдержанности своих представителей в Париже и Белграде.

Согласно утверждению сербского историка В. Чоровича, инициатива Богичевича не была согласована с Белградом. Но, по-видимому, Пашич, который не объявил выговор своему посланнику, был замешан в этом деле. С помощью этого инцидента он надеялся заставить Россию поддерживать Сербию с большей энергией и обеспечить ей более независимое положение. Пашича, несомненно, заставил так поступить Гартвиг, который не одобрял политику Сазонова и призывал Белград верить, что неофициальная «славянская» Россия заставит Сазонова пойти навстречу требованиям Сербии.

Если в действительности это было намерение Пашича и Гартвига, то оно имело для них неприятные последствия. Во время встречи с Пурталесом Сазонов дезавуировал все высказывания Богичевича. Он поставил в известность Белград и великие державы, что «Россия имеет посла в Берлине, через которого российское правительство общается с немецким правительством, и сербский представитель не имеет права говорить то, что он сказал». Давление общественного мнения, конечно, ощутили в Петербурге, но влияние этой неофициальной России не было столь решающим, как Гартвиг это себе представлял. Более того, Сазонов был склонен больше верить другим факторам.

Ни Франция, ни Великобритания не были готовы начинать войну только из-за порта на Адриатике, на который претендовала Сербия. Как Бьюкенен сказал Сазонову, экономические интересы Сербии будут достаточно защищены, если будет возрождена старая идея о трансбалканской железнодорожной магистрали с конечным портом на Адриатическом море и с гарантиями экспорта через него сербских товаров. В свое время этот проект предложила Германия, а сейчас Австро-Венгрия предложила Сербии воспользоваться нейтральными железными дорогами на Адриатику и в Салоники в коммерческих целях.

Россия была против подобных предложений, потому что они были неприемлемы для сербов. Они требовали территориального выхода к морю через узкий коридор, проходивший по их собственной земле. Но теперь, выслушав заявления Лондона и Парижа и используя характерное выражение Бьюкенена, Сазонов предупредил Белград, что Россия не позволит втянуть ее в войну с державами Тройственного союза. «Интересы Сербии были бы удовлетворены, если бы ей позволили использовать нейтральную железную дорогу, такую, как, например, дорога в Салоники, какую должна была бы иметь Австро-Венгрия».

В пространной депеше, отправленной 9 ноября в Белград, Сазонов попытался объяснить общую позицию России в более примирительном тоне. «Мы готовы в настоящее время, подобно тому, как мы были готовы и раньше, – писал он, – оказывать Сербии самую энергичную дипломатическую поддержку вместе с Францией и Англией». Но Россия не могла пренебречь хорошо известным фактом, что Германия и Италия вместе с Австро-Венгрией были настроены решительно против сербского территориального присутствия на берегах Адриатического моря. По этой причине, продолжал Сазонов, России приходилось различать конечные цели и средства их достижения. Наиболее реальной гарантией экономической независимости Сербии была ее финальная цель – сербский выход к Адриатическому морю. Этого можно было достичь либо через приобретение новых территорий на побережье, либо гарантированными средствами связи с тем или иным местом на этом побережье. Более гибкая позиция Сербии в вопросе порта на Адриатике, который фактически означал для нее последнюю альтернативу, позволила бы России потребовать для сербов дополнительных преференций в других вопросах. В противном случае Сербия рисковала бы потерей всех ее больших достижений этой короткой войны, о которых она не могла и мечтать еще некоторое время назад. В дополнительной ноте Гартвига предупреждали, что постоянная неуступчивость Белграда может вынудить Россию публично признать свое несогласие с его позицией.

В попытке изолировать Сербию Сазонов обратился к болгарскому правительству, «главе Балканского союза», с просьбой использовать свое влияние на Белград, чтобы заставить сербов прекратить извечную борьбу за территориальные приобретения на побережье Адриатического моря. Необходимо, чтобы «сербские дипломаты прекратили все разговоры об аннексии Северной Албании вплоть до Дураццо». Однако в это время Болгария едва ли могла позволить себе выступать против сербских требований, так как обе страны связывали договорные обязательства. Сербские части помогали болгарам в боях за Адрианополь. Более того, правительство в Софии рассчитывало на Сербию в своем споре с Румынией из-за Добруджи и в связи со все большими расхождениями во мнениях с Грецией в вопросе о будущем разделе Македонии. Однако более всего болгары опасались, что Сербия, бывшая не в состоянии удовлетворить свои территориальные амбиции на западе, попытается компенсировать их в направлении Эгейского моря, в Македонии, и, таким образом, вступит в конфликт с Болгарией из-за ее территориальных претензий. По этим причинам Болгария игнорировала все обращения из Петербурга. Гешов, конечно, предупредил «Певческий мост», что только великие державы, которые буквально молятся за развал Балканского союза, желают видеть, как Сербия продвигается к Эгейскому морю. Он сказал так: «Ни при каких обстоятельствах мы не можем принять подобное развитие событий. Мы будем настаивать на том, чтобы Сербия наконец-то обрела свой порт на Адриатическом побережье. Мы будем стоять плечом к плечу с Сербией так же, как и она поддерживала нас в противостоянии с Бухарестом и Афинами». Когда Пашич спросил болгар, сможет ли Сербия рассчитывать на помощь Болгарии в случае нападения Австро-Венгрии, 13 ноября Гешов ответил, что он считает вопрос выхода Сербии к Адриатике «самым важным из всех вопросов для Балкан и что Сербия может рассчитывать на солидарность Болгарии и поддержку ее армии».

Сазонов был встревожен бескомпромиссным отношением Гешова и его воинственной риторикой. Он рассматривал Балканы строго через призму частных национальных интересов России. Так как Россия не была готова к войне, его основной целью было избежать риска вооруженного конфликта с Дуалистической монархией. Вот почему, как он сказал 12 ноября Бобчеву, он полагал, что «было бы безумием для болгар поддержать Сербию в нападении на Австрию, если бы последняя оккупировала Дураццо или какой-либо иной порт на турецкой территории с целью остановить Сербию». Сазонов не мог понять страхи и опасения Гешова и по этой причине не понимал других лидеров союзных стран по поводу возможного будущего, как будто не было теперь между ними потенциально взрывоопасных конфликтов, которые продолжали подспудно существовать. В конце концов, он понимал, насколько серьезны они были. К тому времени, можно сказать, под основы Балканской системы союзов была заложена настоящая мина.

Хотя официально, но только на словах, Россия и продолжала поддерживать требование Сербии на право иметь выход к Адриатическому морю, опровержение Сазоновым деклараций Богичевича ясно указывало на реальную позицию России. Несомненно, официальные лица в Бальхаусплац приняли это во внимание. 10 ноября, когда Ургон возвратился в Белград из Бухареста, где он встречался с графом Берхтольдом, он официально сообщил Пашичу о решении своего правительства не давать разрешение Сербии на выход к Адриатике через территории, населенные албанцами. Довольно странно, что Вена проводила свою политику под лозунгом «Балканы для народов Балкан». В соответствии с этим принципом Вена приняла твердое решение не отдавать Сербии ни части территории Албании. Австро-Венгрия и Италия хотели видеть Албанию либо автономным государством под турецким суверенитетом, либо полностью независимым государством. Сербия могла претендовать на выход к Эгейскому морю или в Далмацию. Австро-Венгрия не стала бы возражать, если бы Сербия имела выход к Адриатике по железной дороге, проходящей через территорию Черногории или нового государства Албания. Австрийский посланник ясно дал понять, что заявление его правительства получило поддержку Германии и Италии. Выражая свое мнение, Пашич сказал Ургону, что взгляды Австро-Венгрии и Сербии остаются прямо противоположными. Он обещал дать официальный ответ после консультаций с королем и сербскими союзниками.

Два дня спустя 12 ноября барон В. Гизль, австрийский посланник в Цетине, вручил вербальную ноту короле Николе. В ней официально заявлялось, что Австро-Венгрия не будет выступать против военных операций Черногории в одном конкретном районе – Сан-Джованни-ди-Медуа (алб. Шенгини) и Алессио (алб. Лежа). Постоянная оккупация албанского побережья Сербией или Черногорией никак не согласовывалась с планами Австрии создать албанское государство. Однако Вена, сказал Гизль, была готова договариваться по другим вопросам. Австро-Венгрия надеялась, что Скутари останется албанским, так как это имело для нее большое значение. Однако если бы Черногория согласилась уступить Австрии часть Ловчена «в качестве некоего залога ее будущей дружественной политики, не предусматривающей никаких агрессивных планов», то тогда Вена с готовностью откликнулась бы на запрос Черногории в отношении Скутари. Кроме того, Гизль предложил создать таможенный союз и развивать торговые связи, которые фактически поставили бы Черногорию в экономическую зависимость от Дуалистической монархии.

Разумеется, черногорцы были полны решимости получить Скутари, но только не в ущерб своей независимости. Король Никола сказал австрийскому посланнику, что он не собирается рассматривать заявление его правительства.

Вскоре после визита Ургона Пашич обратился к России, Франции и Англии за советом. Чтобы избежать встречи с Ургоном, он немедленно отправился в Скопье под предлогом встречи с королем. Он появился вновь в Белграде только 16 ноября.

Британские и французские ведущие государственные деятели начинали все более критично относиться к сербам, которые, по словам Пуанкаре, «в настоящий момент страдают излишней самоуверенностью». Сербию, заметил Николсон, «переполняют чувства собственной значимости и военной мощи, что заставляет ее верить в то, что она может диктовать свою волю всей Европе». Официально Британия и Франция посоветовали Белграду быть более сдержанным в своих намерениях. Сербия и другие государства-союзники не должны обсуждать свои требования до того, как они сообща сформулируют условия заключения мира. В то же самое время правительствам этих государств не следовало резко отказывать великим державам, которые были наиболее заинтересованы в грядущих изменениях карты Европы.

Предупреждения, осторожно высказываемые в адрес Белграда, оказались созвучны новому курсу российского Министерства иностранных дел. Этот поворот последовал за делом Богичевича. К большому удивлению Уайтхолла и Кэ-д’Орсе, Россия полностью пересмотрела свои прежние позиции. Сазонов вторично проинформировал их, после того как он уже сделал это первый раз еще до 7 ноября, что Россия может выступить против Австро-Венгрии, если та нападет на Сербию. Министр хотел бы знать, как смотрят на это оба дружественных правительства.

Трудно объяснить столь внезапную перемену взглядов. В своих мемуарах Сазонов писал: «Некоторые круги в Санкт-Петербурге, связанные с двором и представителями столичной российской прессы, бывшие явно враждебными к Министерству иностранных дел, развязали шумную кампанию против внешней политики России». Сэр Джордж Бьюкенен согласился с мнением немецкого и австрийского послов, что к этому привели придворные интриги. 17 ноября он писал Грею: «Я не могу объяснить, почему так внезапно изменилось отношение Сазонова. Мой австрийский коллега и мой немецкий коллега, которые, видимо, чувствовали себя так неловко после интервью, приписывали это некоему мощному влиянию, оказанному на императора. Они рассказывали мне, что великий князь Николай Николаевич, который должен был занять должность главнокомандующего в случае начала войны, недавно был вызван в Спалу. И что туда же был приглашен к заболевшему цесаревичу Распутин, который имеет огромное влияние на императрицу. Весьма возможно, они полагают, его использовали в политических целях две черногорские великие герцогини, которые подкупили его».

В любом случае ответы из Лондона и Парижа были уклончивыми. Грей считал, что поднятый Сазоновым вопрос имел чисто академический характер. Пуанкаре, который в прошлом не раз наблюдал подобные изменения в российской внешней политике, хотел бы прежде всего знать, что российское правительство намерено предпринять. В противном случае, как он сказал Извольскому, «французское правительство рискнет занять позицию, которая идет вразрез с намерениями своего союзника».

14 ноября Сазонов информировал Париж и Лондон, что Сербия не намерена реагировать на австрийские претензии и что сербы могут использовать вопрос об автономии Албании или обретении ею статуса государства, чтобы добиться уступок от Вены. Он объяснил, что для решения этого вопроса Тройственная Антанта обладает могучим средством давления на Бальхаусплац. Без санкции России, Франции и Англии, которые подписали Берлинский трактат, Австро-Венгрия и Италия не могли создать Албанское государство на территории, которая все еще была неотъемлемой частью Османской империи. Самое меньшее, на что могла пойти Австро-Венгрия, чтобы получить их согласие, это передать Сербии порт, без которого, как выразился Коковцов, она «не смогла бы существовать и дальше, подобно тому как легкие не могут обходиться без воздуха». Спустя два дня Сазонов предложил державам разрешить передачу Сербии порта Сан-Джованни-ди-Медуа вместе с узким сухопутным коридором, связывающим его с Призреном или каким-либо иным пунктом на территории Сербии. При этом сербам будет поставлено условие, что они не будут строить портовые укрепления и устраивать военно-морскую базу. Оба дипломата, Сазонов и Коковцов, особенно подчеркивали в депешах, направленных в Лондон и Париж, и в своих беседах с британским и французским послами, что Россия рассчитывает на поддержку Британии и Франции. С мнением Тройственной Антанты нельзя было не считаться, как сказал Коковцов Бьюкенену. Ей «следовало использовать все свое влияние на Вену и Берлин, чтобы добиться положительного ответа для Сербии».

Однако эта желанная поддержка так и не реализовалась. Британское и французское правительства опасались, что их вмешательство в венские дела способно еще сильнее осложнить уже существующие противоречия между державами по этой проблеме и потому будет еще сложнее добиться ее мирного решения. Таким образом, они предпочли бы увидеть, как сами Россия и Австро-Венгрия придут со временем к взаимопониманию. Но, несмотря на то что Сазонов имел постоянный прямой контакт с Веной, возможность соглашения не просматривалась даже в перспективе. Австрийцы не соглашались передать Сан-Джованни-ди-Медуа Сербии и отказывались рассматривать все предложения, которые допускали даже символическое сербское присутствие на побережье Адриатики, не говоря уже о реальном.

На встрече с немецким и австрийским послами 20 ноября Пуанкаре предложил удовлетворить просьбу Сербии получить выход к морю следующим образом. Для этого было необходимо выделить нейтральную полосу земли, через которую можно было бы выйти к нейтральному порту, расположенному между Черногорией и территорией будущей Албании. В то же самое время Италия предложила выделить два торговых пути для Сербии. Один из них представлял собой железнодорожный путь, который через Скутари шел в Черногорию к порту Антивари (Бар), а второй – к Сан-Джованни-ди-Медуа или к Дураццо через территорию Албании. Железные дороги и порты должны были иметь нейтральный статус. Австро-венгерское правительство отвергло оба предложения. Что касается первого предложения, Вена заявила, что территориальный выход Сербии нарушит торговые права монархии, что он вызовет споры между сербами и албанцами из-за нейтральной полосы земли и, наконец, раньше или позже, но торговый порт обязательно станет военным портом. Вена отказалась и от итальянского предложения, потому что оно предполагало вхождение Скутари в состав Черногории. Тупиковая ситуация сохранялась.

Тем временем Пашич вернулся в Белград. Сербский кабинет 15 и 16 ноября провел свои заседания, чтобы дать ответ на представление Австрии от 10 ноября и определить направление будущей политики в свете последних инициатив великих держав. В целом собравшиеся согласились последовать совету дружественных держав и избегать, насколько это было возможно, двусторонних переговоров с Веной. Вопросы, поднятые Ургоном, следовало обсудить только на стадии заключения мирного соглашения в конце войны. Они также выразили свое согласие с тем, что выход к Адриатике остается для Сербии основной целью. Наилучшим способом добиться этого был раздел Албании между Грецией и Черногорией. Но поскольку великие державы были единодушны в вопросе предоставления автономии Албании, Сербия также поддержала это решение при условии, что ей предоставят выход к морю. Конечно, это означало, что Сербия продолжит борьбу за часть Северной Албании, и в обмен на эту территорию она признает автономию всей страны, включая южную часть Албании.

Во всех официальных сношениях с дипломатическими канцеляриями европейских стран Белград продолжал проводить политику непризнания албанской автономии. По разным поводам, когда сербские армии продвигались через территорию Албании к Адриатическому морю, Пашич делал конфликтные заявления и намеренно оставлял в неведении великие державы относительно реальных целей и намерений Сербии. Р. Пэджет жаловался, что «сложно дать правильную оценку сложившейся здесь ситуации; вследствие многих противоречивых заявлений невозможно понять, чему можно верить. Например, в прошлую субботу М. Пашич сказал мне, что Сербия должна настаивать на передачу ей Дураццо, но не прошло и двух дней, как корреспондент „Таймс“ узнал от него, что сербы имели в виду только Сан-Джованни-ди-Медуа, и австрийский посланник предоставил вчера ту же самую информацию. Но этим утром М. Пашич в разговоре со мной вновь поднял вопрос о Дураццо… В данный момент сербы, как кажется, надеются на то, что им достаточно несколько шире раскрыть рот, как они, в конце концов, обязательно что-нибудь да получат. Я настойчиво задаю вопрос, действительно ли сербы рассматривают свои военные операции на Адриатическом побережье как начальный этап для достижения более важных целей. Мне представляется, что если Австрия будет поставлена перед „свершившимся фактом“, то кто тогда сможет изгнать сербские войска из Дураццо и других областей Албании».

25 ноября Пашич сильно озадачил великие державы своим посланием, которое появилось в лондонской газете «Таймс». В нем утверждалось, что «особое значение имеет тот факт, что Сербия владеет прибрежной территорией между Алессио и Дураццо протяженностью около 50 километров. Эта часть побережья будет присоединена к той области, которая в прошлом была известна как Старая Сербия; то есть территория, границы которой проходят, примерно, по линии Дураццо – Охридское озеро на юге, а на севере по линии Алессио – Джакова… Ради этого минимального требования Сербия готова пойти на любые жертвы; если этого не сделать, то это будет означать, что мы не выполнили свой национальный долг перед страной. Пусть ни один сербский государственный деятель, ни одно правительство не осмелятся поставить под удар будущее страны, хотя бы на минуту задумавшись об отказе от этого требования». Передовая статья в том же номере «Таймс» являлась типичным примером враждебной реакции великих держав. В ней осуждалось заявление Пашича, как нисколько не отвечавшее предпринимаемым усилиям сохранить мир в Европе, и прозвучало предупреждение, что теперь «не то время, чтобы Пашич мог ожидать, чтобы его радикальные предложения могли быть спокойно восприняты его ближайшим соседом».

«Пробный шар» Пашича, как Джорджевич назвал это его заявление, представлял собой его последнюю отчаянную попытку добиться безусловной поддержки России в борьбе за территориальный выход к Адриатике. И это стало также последней попыткой заставить Россию перестать колебаться и занять твердую позицию против Австро-Венгрии.

Время быстро истекало для Сербии. Ее отношения с Австро-Венгрией стремительно ухудшались, и военный конфликт между ними мог начаться в любой момент. Когда сербские войска ступили на землю Старой Сербии и начали продвигаться к Адриатике, представители местной австрийской администрации встретили их с открытой враждебностью и подозрением. Они преднамеренно распространяли предвзятые сообщения о сербской армии, подстрекали местное албанское население к сопротивлению сербам и снабжали его стрелковым оружием. Австрийские власти активно поддерживали движение за независимую Албанию. 29 ноября на Всеалбанском национальном собрании в Валоне (алб. Влёра) была провозглашена независимость Албании. В тот же самый день сербы оккупировали порт Дураццо.

Сербское военное командование решило принять ответные меры и ограничило свободу передвижения австрийским консулам фон Тахи в Митровице и Оскара Прохаски в Призрене. Пресса в Вене и Будапеште использовала «дело консулов» для развязывания громкой антисербской кампании. Сербские власти обвинялись в якобы совершенных ими зверствах против местного населения на оккупированных территориях и в притеснениях австрийских консулов. Хотя австрийское правительство было прекрасно осведомлено о том, что консулам ничего не угрожает, оно не только не опровергло подобную дезинформацию, но начало распространять лживые сообщения о предпринятых насильственных действиях в отношении консулов. По свидетельству Чоровича, Вена приветствовала и преднамеренно использовала эти так называемые инциденты. Обвинения в противоправных действиях могли быть легко направлены против сербов; и, когда сербская армия вышла к морю, Австрия приняла решение вытеснить ее любой ценой с занятых ею территорий.

Дипломатическое и политическое наступление против Сербии сопровождалось интенсивными военными приготовлениями. Первоначальные военные инициативы Австро-Венгрии в начале войны были незначительными. Сосредоточение войск в Боснии и Герцеговине было всего лишь предупреждением Сербии и Черногории. Военные успехи союзников, и особенно сербское наступление в глубь Албании и отказ сербов удовлетворить требования Австро-Венгрии изменили, однако, ситуацию. К середине ноября на российской и сербской границе активизировались военные приготовления. На военную службу были призваны три группы резервистов из Кракова, Граца, Прессбурга, Кашау, Перемышля, Лемберга, Аграма и Темешвара. Корпуса на северной границе и несколько кавалерийских дивизий в Галиции были расквартированы на постоянной основе. 27 ноября британский военный атташе сообщал начальнику оперативного управления войсками, что Австрия располагает 110 батальонами общей численностью от 125 000 до 150 000 человек. Военные приготовления должны быть завершены за восемь дней. Австро-Венгрия планировала задействовать против Сербии 300 000 человек, включая солдат 14 горных бригад под командованием генерала О. Потиорека.

22 ноября эрцгерцог Франц Фердинанд и генерал Блазиус фон Шемуа, начальник австрийского Генштаба, провели военное совещание в Берлине. Кайзер Вильгельм II согласился, что Австро-Венгрия ни при каких условиях не может позволить Сербии иметь порт на Адриатическом море. Если престиж Австро-Венгрии окажется под вопросом, сказал он Францу Фердинанду, «он не побоится мировой войны и он будет готов пойти на войну против всех трех держав Тройственной Антанты». Подобное совещание было проведено в конце месяца в Бухаресте, где генерал Конрад фон Гётцендорф достиг соглашения с генералом А. Авереску, начальником румынского Генштаба.

Все эти меры не были следствием одного только поднятого Сербией вопроса о выходе к морю. Влиятельные круги общества в Вене, особенно военные, задумывались в целом в плане вопроса южных славян, на которых они смотрели как на бельмо на глазу. «Посмотрим, как Россия ответит на наши действия, – сказал 21 ноября генерал М. Ауффенберг, военный министр, германскому государственному деятелю Г. фон Чиршки. – Если она воспримет их спокойно, у нас появится свобода действий в отношении Сербии. Нам требуется обеспечить монархии по меньшей мере полстолетия мира, чтобы навести порядок у южных славян. И мира мы можем добиться, только если покончим с надеждами южных славян на помощь России. В противном случае монархия распадется на части». О том же самом размышлял Гётцендорф. В своих мемуарах он писал: «Самой главной задачей было сокрушить Сербию, которая, опираясь на поддержку России, была бескомпромиссным и упорным врагом монархии, и, таким образом, защитить государство, существование которого было под угрозой. Все остальные вопросы, касавшиеся Албании, порта, железной дороги Дунай – Адриатика и тому подобное, были второстепенными и производными».

Россия также провела отдельные военные мероприятия. 10 ноября прибывшие в Спалу высшие военные чины убедили царя Николая II в необходимости подписать приказ о продлении срока службы солдат до конца декабря, вместо привычной демобилизации в конце октября. Одновременно были выделены дополнительные кредиты на укрепление оборонительных сооружений на австрийской границе, несмотря на противодействие Совета министров. Однако излишне говорить, что ввиду углубляющегося кризиса в отношениях между Австро-Венгрией и Сербией и в сравнении с военными приготовлениями австрийцев эти меры были явно недостаточны. Пашич неоднократно обращался в Петербург с настоятельной просьбой, чтобы Россия заняла твердую позицию. Россия могла либо открыто выступить в поддержку Сербии и предпринять ради этого необходимые дипломатические и военные шаги, либо отказать Белграду в помощи и оставить решение вопроса о выходе к Адриатике на усмотрение Европы. Окончательное решение Петербурга было совсем не таким, на которое рассчитывал Пашич.

Российское высшее командование поддерживало принятие крайних мер против Австро-Венгрии. Оно сумело навязать царю свою точку зрения, по крайней мере, на время, после его возвращения из Спалы в Царское Село на третьей неделе ноября. На совещании 22 ноября под председательством царя командующие Киевским и Варшавским военными округами доложили о своем решении провести полную мобилизацию в Киевском округе и частичную мобилизацию в Варшавском и о подготовке к мобилизации в Одесском военном округе. Это решение было принято без участия ведущих гражданских представителей правительства. Генерал Сухомлинов также не озаботился поставить в известность о принятом решении Совет министров. Генерал позднее сказал Коковцову, что «он полагал, что было бы лучше, если бы мы [гражданские министры] узнали от самого царя, что он думает об этом».

На следующий день царь устроил совещание в своей резиденции в Царском Селе. Его участниками были В. Н. Коковцов, С. Д. Сазонов, С. В. Рухлов и генералы Сухомлинов и Жилинский. Царь пытался убедить их в том, что необходимо значительно увеличить численность войск, расположенных на границе, и также информировать министров гражданских ведомств о решении, достигнутом накануне. «Я хочу особо подчеркнуть тот факт, что это решение относится к нашей границе с Австрией и что мы не намерены предпринимать какие-либо шаги против Германии, – продолжил царь. – Наши взаимоотношения с ней идеальны, и я имею все основания надеяться на поддержку кайзера Вильгельма». В заключение он сообщил всем участникам совещания о готовности телеграмм о мобилизации и что он просил военного министра не отправлять их немедленно. Потому что он «хотел обсудить ситуацию с теми министрами, которым еще предстояло оценить ее, прежде чем будут отданы окончательные приказы».

Гражданские чиновники были ошеломлены. Стараясь сохранять спокойствие, как он писал в своих мемуарах, Коковцов осудил предполагаемую мобилизацию. Он заявил, что Россия может оказаться в состоянии войны не только с Австро-Венгрией, но и с Германией. И это в то время, когда интересы обороны страны требуют самого осторожного подхода. Поскольку Австро-Венгрия и Германия заключили союзный договор, то невозможно вести переговоры с каждой из этих держав по отдельности. Более того, Россия имела определенные обязательства перед Францией, и, согласно условиям франко-российского союзного договора, у России не было права отдавать приказ о мобилизации без согласования этого вопроса с союзником. И наконец, Коковцов напомнил военному министру, что он не уполномочен обсуждать подобный вопрос без предварительной договоренности с главой правительства и министром иностранных дел. В итоге при поддержке Сазонова и Рухлова Коковцов одержал верх. Предложения о мобилизации были отложены, а вместо них Коковцов предложил продлить на шесть месяцев срок воинской службы по всей России (при этом численность личного состава постоянной армии увеличивалась на четверть).

Перед лицом реальной возможности войны российское правительство капитулировало, подобно тому как это было во время кризиса 1908–1909 гг., и о сербском требовании территориального выхода к Адриатическому морю уже не вспоминали. Сазонов назвал заявление Пашича в «Таймс» «провокацией», которая «может только повредить Сербии». Он предостерег сербского премьер-министра, чтобы тот воздержался делать несовместимые с политикой России заявления. Таким же было и послание, врученное 26 ноября царем Николаем II послу Австро-Венгрии во время аудиенции, организованной министром иностранных дел. Царь уверил графа Турна, что Россия не привержена какому-то одному определенному решению вопроса о сербском порте. Не было никаких причин для того, чтобы великие державы, которым достался этот вопрос, не могли бы прийти к мирному его решению путем дружественного обсуждения.

Последний крутой поворот во внешней политике России убедил Австро-Венгрию в возможности благоприятного решения вопроса о сербском порте. Но Вена не была полностью удовлетворена. Она продолжала добиваться публичной капитуляции Сербии. Пропагандистская антисербская кампания только нарастала, и усилились военные приготовления на южных границах. Преувеличенные и, несомненно, лживые сообщения о консульском деле настраивали общественное мнение против Сербии. Влиятельные круги в Вене призывали к войне. «Здесь, во всех классах общества, – писал Картрайт 4 декабря, – особенно в промышленных и финансовых кругах ширится мнение, что было бы лучше предпринять немедленно меры против Сербии и положить конец мучительной неопределенности». Официальное издание «Гросс Остеррайх» заявило, что «война против Сербии неизбежна». Берхтольд, Чернин, Сапари и другие официальные лица Бальхаусплаца, а также такие австрийские интеллектуалы, как Г. Фридъюнг и А. Ф. Пржибрам, которые были близки к ним, разделяли эту точку зрения.

В конце первой недели декабря Белград получил проверенные сообщения, что австро-венгерское правительство намерено послать ультиматум Белграду. Сазонов не видел необходимости в таком шаге, потому что великие державы уже согласились рассмотреть этот вопрос на Лондонской конференции, которая должна была вскоре начаться. Берхтольд на это возразил, что общественность Австро-Венгрии требует предварительных гарантий Сербии относительно ее будущей политики. Державы Тройственной Антанты, к которым Пашич обратился за советом, потребовали от Белграда сообщить более подробно, когда был принят ультиматум и был ли он послан сербам. Вначале Сазонов посоветовал Белграду ответить, что Сербия решила передать вопрос на рассмотрение держав Антанты. Но затем он принял сторону Парижа и Лондона, которые, с целью избежать раскола в своих рядах, предпочли, чтобы данный сербский вопрос рассмотрели все великие державы.

В условиях, когда, с одной стороны, Россия бросила Сербию и начала оказывать на нее давление, а с другой стороны, Австро-Венгрия угрожала ей войной, у Сербии не оставалось иного выхода, как уступить. Уже в конце ноября Пашич написал в Петербург, что сербы «не желают в одиночестве рассматривать вопрос о нашем выходе к морю, а его решение оставлено за великими державами, когда закончится война и будет заключено мирное соглашение. Мы не выступаем против создания автономной Албании, если Европа пришла к согласию относительно этого пункта. Но мы полагаем, что образование автономной Албании не приведет к миру, который необходим как союзным государствам Балкан, так и всей Европе. Наше желание – иметь выход к морю и порт на нашей собственной территории, но мы предоставляем великим державам право рассмотреть этот вопрос после того, как они решат все остальные вопросы, которые возникнут после заключения мира».

Лидеры всех политических партий в Белграде согласились с мнением Пашича и правительства, что война с Австро-Венгрией не стоит на повестке дня и что если будет необходимо, то Сербия уступит. Однако на данный момент решение о капитуляции не было доведено до сведения общественности. Все еще существовала надежда, что положение можно было спасти до того, как вопрос будет передан для решения великим державам. Более того, сербы предпочли дожидаться открытия конференции послов в Лондоне. Чорович так объяснил это: «Казалось более достойным для Сербии преклониться перед волей Европы, чем перед волей одной Австро-Венгрии».